Изумрудным донышком бутылки
пробует прельстить и обмануть.
До чего бездонная копилка –
стоит только руку протянуть…
А усадьба светится в тумане
и горит над берегом костёр,
и стреляет чаек дядя Ваня
над вишнёвым садом трёх сестёр.
* * *
Прибывает вода в реке, подступает к дому.
Видно где-то в верховьях дождь, а над нами ясно.
Даже если ветер доносит раскаты грома, —
“Ничего, — говорю, — пронесёт стороной.
Не страшно”.
Я уже привык к этим низким слоистым далям.
Оттого, видать, простор не радует взгляда.
Я лицо подставляю первым тяжёлым каплям.
“Ничего, — говорю, — наверное, так и надо”.
Ай да ветер дунул. С крыши летит солома.
Убирают бельё хозяйки, закрыли ставни.
Прибывает вода, подступает вплотную к дому.
“Ничего, — говорю, — пройдёт. А жизнь и подавно”.
* * *
Вот город, в котором давным-давно
суша напоминает дно,
камень стен источает сырость.
Вот дом, в котором я жил и вырос,
где, растворяя утром окно
во двор-колодец, мне суждено
страдать от жажды. Так уж случилось,
что этот город, в который влюблён,
фотогеничный со всех сторон,
равно прекрасный и в фас, и в профиль,
где я, двадцать лет отходив в “Сайгон”,
выпил цистерну плохого кофе,
давит меня, как гранитный гроб.
Но такой уж, видно, я остолоп,
предпочитающий жить в могиле.
Всё ожидаю всемирный потоп
именно здесь, увидеть чтоб
тонущим Александрийский Столп
и среди волн золотые шпили.
Вот сюжет картины — “Приплыли”.
* * *
Над головой бабахнет пушка.
Асфальт размякнет от жары.
Июньским пухом, как подушки,
набиты пыльные дворы.
Присядь на низенькой скамейке
и закури, и спичку брось.
Огня медлительная змейка
ползёт от ног. Прожги насквозь
сухую землю под ногами.
Как безобидно это пламя.
Куда ни глянешь — пух летит
июньский, белый, тополиный.
Такая чудная перина
у самых ног моих горит.
Ну вот — ещё одна примета
скупого питерского лета.
Я знаю множество примет —
родимых пятен Ленинграда.
А впрочем, хватит. Мне не надо
деталей. Пусть другой поэт
займётся этим крохоборством.
Пускай достойный акмеист,
чураясь собственного сходства,
как будто на руку нечист,
вставляет в стих то башню крана,
то землеройный агрегат,
а я не стану. Мне простят,
надеюсь, мелкие изъяны.
* * *
Ночью в подъезде, где лампочки то ли разбили,
то ли свинтили — стоишь, к темноте привыкая.
Дом словно вымер, как будто его разбомбили
и расселили уже. Тишина-то какая.
Словно полопались все заводные пружины.
Вытянув руку, бредёшь и бубнишь поневоле:
“Нужно б свечей прикупить, фитилей, керосину,
масла лампадного, спичек, поваренной соли…”
* * *
Хоромы сменив на полати,
свершив переезда обряд,
толкаясь на Старом Арбате,
зачем я так выпукло рад,
узнав на лубочной картинке
ограду, двойной светофор
в том месте, где улица Глинки
впадает в Никольский собор?
Зачем я цепляюсь за место,
коль время едино для всех?
Сквозь город, не стоящий мессы,
почти презирая успех,
бреду, то ли слаб, то ли болен.
Но вот наступает тот миг,
когда с четырёх колоколен
вещает единый язык.
И вновь вдоль изгибов канала
иду неизвестно куда.
Ты помнишь, ведь здесь протекала
иная, живая вода,
иные деревья шумели
под тёплым весенним дождём,
где Росси, Ринальди, Растрелли
рокочут, как пойманный гром.
И даже не верится толком,
что всё это сходит на нет.
Лишь ты, безымянным осколком
в пространстве блуждая, поэт,
ещё не предвидишь, не знаешь
куда и зачем возлетишь,
чьей кровью себя запятнаешь,
чью душу безвинно спалишь.
* * *
Город.
Памяти осколки.
Здесь вот жили где-то
Юра Колкер, Таня Колкер,
дочь Елизавета.
На Шпалерной в коммуналке
я бывал когда-то.
Навестить бы их, да жалко —
съехали куда-то.
Вроде в Лондон. Мне б, пожалуй,
разузнать при встрече
у друзей. Да их не стало.
А кто жив — далече.
У живых иные беды,
радости другие.
Я, наверно, тоже съеду,
сгину из России.
Город.
Памяти осколки.
Здесь вот жили где-то
Юра Колкер, Таня Колкер,
дочь Елизавета.
* * *
Я бродил по белу свету.
Мир почти утратил веру.
Что же делают поэты,
душ российских инженеры?
Клеют лапти из махорки
да верёвки вьют из пыли,
чтоб заметили в Нью-Йорке,
чтоб в Париже оценили.
* * *
До бетонной плиты доплыву и нырну,
раздвигая медуз, в злое царство рапанов.
Блики солнца скользят по волнистому дну.
Потревоженный краб убегает за камни.
Мир безмолвия.
Вспомни книжонку Кусто,
самодельную маску из старой покрышки,
дно Невы…
Интересно да только не слишком.
Впрочем, Чёрное море ведь тоже не то,
что мне грезилось в детстве. Стиральной доской
грязноватый песок опускается ниже.
Ни кораллов, ни рыб. Я боюсь по Парижу
точно так же пройтись и сказать: “Боже мой,
вот о чём я мечтал”.
* * *
Бродскому
Здесь который год поминают Цоя,
в шоколад подмешивают сою,
малому предпочитая большое,
не любят евреев, хотя в лицо я
не знаю ни одного юдофоба,
но если веками копится злоба,
нужен объект, разрядиться чтобы.
Впрочем, это вопрос особый,
и не будем пока об этом.
Здесь зимой морозно, дождливо летом,
здесь, охотясь, стреляют всегда дуплетом
и довольно просто прослыть поэтом.
Здесь, ошпарясь, принято дуть на воду,
в недородах любят винить погоду,
здесь всего четыре времени года
и страшнее рабства только свобода.
Уходя в траву, здесь ржавеют рельсы,
самогона в деревне — хоть залейся,
ты отсюда выбраться не надейся —
непременно шваркнут об тейбл фейсом.
