Станчо говорит искренне, жалобным голосом. При воспоминании о Божане глаза его наливаются слезами. Водка развязала ему язык.
— И Яначко мой, бедный, тоже добрый был, царство ему небесное. Хорошо, помер вовремя. Протяни он еще годок, все как есть пропил бы, — говорит Стоилка, прикрывая рот рукой, чтоб не показывать своих больших зубов. — Ничего, ну ничегошеньки бы не оставил. Детишки по миру пошли бы.
Стоилка еще раз отхлебывает из баклажки и передает ее Станчо. Тот берет не глядя и опять задумывается.
На кладбище больше никого нет. Одиноко, печально торчат теперь украшенные цветами старые кресты. Туман сгустился еще сильней. Крыша старой церкви роняет крупные слезы. Капли стучат уныло, образуя ручейки на мокром песке. Кажется, вросшее в землю здание безутешно плачет, изнемогая под бременем лет. Через кладбище, вниз по склону, опираясь на громадный кизиловый сук, идет нищий Богдан, закутанный в рвань и похожий на ком. В ближней корчме жалобно запищала, заплакала волынка, потом, издав несколько отрывистых звуков, умолкла. Сразу поднялся веселый, пьяный крик и тоже умолк.
Станчо со Стоилкой переглянулись.
— Кто это веселится? — спросила погруженная в свою печаль Стоилка.
— Беднота, — ответил Станчо. — Гуляют…
— О чем ты думаешь, Станчо?
— О чем думаю?.. Да так, пустое дело. Уговаривают меня жениться.
— Ну и женился бы.
— Хорошо бы, да как? Первым долгом, кто за меня пойдет, — с четырьмя детьми-то? Да и старый уж я, некрасивый…
Станчо вытирает обвисшие усы, подкручивает их мышиные хвостики и откашливается.
— Нет, ты не старый, а только… И не такой уж некрасивый, хотя худ и черен, — утешает его Стоилка. — Тебе, мужчине, это просто: мигни — сразу десять прибежит. Не то что нам: наше дело женское.
— Да вы, бабы, больно привередливы. Поневоле робеешь…
Станчо отхлебывает из баклажки и протягивает Стоилке. Та берет и улыбается. А крупные зубы только и ждали, чтобы сверкнуть.
— Знаешь, Станчо, мне ведь сколько раз про тебя толковали. Где уж там, говорю, — Станчо меня нипочем не возьмет. Ему красивую подай. Вон Божана, говорю, какая красавица была…
— Что правда, то правда, Стоилка. Божана была красавица. Глаза какие!..
Целый рой воспоминаний о молодых годах нахлынул на Станчо и мешает ему говорить. Он вздыхает, наклоняется, сплевывает и умолкает.
— Дескать, Станчо добрый. С ним царицей заживешь, — продолжает Стоилка.
— И мне, коли на то пошло, про тебя говорили…
— А ты небось и слушать не стал, — прерывает Стоилка, поводя плечами, как девушка.
— А я почем знаю, что ты скажешь. Да и теща — как пойдет: Стоилка, мол, такая, Стоилка сякая. Во сне, говорит, приснится, не отчураешься. Она, говорит, плодущая. Детей тебе народит. Что ты делать будешь?
— Ну как только ей не грех!
— Нешто не знаешь, какая злая она, окаянная. Божана в нее была.
Стоилка вздыхает. Она сидит на камне, съежившись, засунув руки под кожушок, за пазуху, посинев от холода и стыдясь взглянуть Станчо в глаза. Ей до боли обидно, что его теща так отзывается о ней.
— Послушай, — снова заводит речь Станчо. — А посватайся я за тебя, ты пошла бы?
Стоилка пошевелилась, но ничего не ответила.
— Соберем вместе беды свои и ребят своих — и господи помоги! — набравшись смелости, говорит Станчо. — Полтора года один да один. И чего мыкаюсь? Гляжу, все как люди живут… А? Что скажешь?
— Почем я знаю, — краснея, отвечает Стоилка. — Ишь какой! Только насмешничаешь… — И она сделала ему глазки.
— Это ты брось. Мы с тобой не парень с девушкой друг дружку приманивать. Наше время прошло.
— А может, опять вернется, — улыбается Стоилка, прикрыв рот ладонью.
— Значит — так. Мое слово твердо. Коли согласна — хорошо.
— Согласна, что ж поделаешь. Одной нешто прожить? Не за тебя, так за другого…
— Ладно. Коли согласна — нынче же пойдем к попу, скажем.
Станчо встал. Стоилка поглядела вокруг своими серыми глазами, взяла блюдо и тоже встала.
Оба молча пошли. Навстречу сеял дождь, брызжа свежими, студеными каплями им в лицо и заставляя их краснеть от холода. У Станчо от водки шумело в голове и заплетались ноги. Стоилка шла рядом с ним, съежившись от холода, с баклажками и двумя блюдами в руках, и проклинала погоду.
С холмов надвигались новые клубы серого густого тумана, нависая над селом.
Станчо стало весело. Заглядывая, словно молодой парень, в серые и влажные, как туман, глаза Стоилки, он твердил:
— Знаешь, что я попу скажу? Батюшка, скажу, господь Божану у меня взял, а Стоилку мне послал. А? Так и скажу, вот увидишь.
Стоилка ласково улыбалась, прикрывая рот ладонью.
Всякий раз при воспоминании о детстве, о тепле домашнего очага, о родной деревеньке на высоком холме под самым солнцем, о речушке, на берегу которой мы играли, в памяти моей возникает и огромный костлявый вол — наш старый Белчо.
