Избранное полностью

Д и р е к т о р. Вы, видно, чувствительный парень. Броситься в Эльбу, в мокрую…

Б е к м а н. В мокрую Эльбу, господин директор. И там уж я досыта напился воды. Один раз досыта, господин директор, но и до смерти. Трагическая история, не так ли? Отличнейший номер для ревю. Шансонетка нашего времени: один раз досыта, зато и до смерти.

Д и р е к т о р (сентиментально, но небрежно). Это просто ужасно! Вы, значит, были одним из чрезмерно чувствительных. Неустроены, мест не хватает. Вы же были одержимы правдой, несчастный фанатик! Вы бы мне всю публику разогнали своей песней.

Б е к м а н. Вот вы передо мной и захлопнули дверь, господин директор. А там внизу протекала Эльба…

Д и р е к т о р (тем же тоном). Видит бог, нет. Но вы-то, один из тех, один из миллионов тех, что хромают по жизни и рады-радешеньки свалиться в Эльбу, в Шпрее, в Темзу — все равно куда. Иначе им покоя не найти.

Б е к м а н. И вы дали мне пинка, чтобы я поскорее упал.

Д и р е к т о р. Вздор! С чего вы взяли? Да вы были прямо-таки созданы для трагических ролей. Но материал сумасшедший! Баллада начинающего: утопленник в противогазных очках! Жаль, что публике это не по вкусу! Очень жаль… (Уходит.)

Б е к м а н. Приятного сна, господин директор. Ты слышал? И мне жить дальше вместе с полковником? Вместе с директором?

Д р у г о й. Ты спишь, Бекман, проснись!

Б е к м а н. Значит, мне снится сон: И все искажено этими злосчастными противогазными очками? Так это марионетки? Гротескные, карикатурные марионетки! Ты слышал надгробную речь, которую произнес надо мной мой убийца? Эпилог начинающему: тоже один из тех, ты слышал, Другой! Продолжать жить? Дальше хромать по улице? Рядом с другими? У них у всех одинаковые, безразличные, ужасающие физиономии. Они все так бесконечно много говорят, а когда их просишь об одном-единственном «да», они глухи и немы, как… именно как люди. И трусы они тоже. Они нас предали. Ужасно предали. Когда мы были еще совсем детьми, они затеяли войну. Когда мы немного подросли, они нам рассказывали о войне. С восторгом. Они вечно пребывали в восторженном состоянии. А когда мы еще подросли, они и для нас придумали войну. И нас на нее послали. И были в восторге. Вечно в восторге. И никто не сказал нам, куда мы идем. Никто не сказал: вы идете в преисподнюю. Никто, никто не сказал. Они играли марши и устраивали празднования годовщин Лангемарка. Что владело их умами? Военно-полевые суды и планы наступлений. Героические песни и кровавые орды. В таком они были восторге. И вот наконец война. И нас посылают на войну. И они нам ничего не сказали. Сказали только: не трусь, ребята! Не трусить, ребята, и все. Так они предали нас. Ужасно предали. А теперь сидят за запертыми дверями. Господин учитель, господин директор, господин советник юстиции, господин главный врач. Теперь никто никого никуда не посылает. Никто. Все они засели за своими дверями. А двери накрепко заперли. Мы стоим на улице, а они со своих кафедр, из своих кресел пальцами показывают на нас. Так они нас предали. Ужасно предали. И теперь они проходят мимо совершенного ими убийства. Просто-напросто мимо. Проходят мимо.

Д р у г о й. Они не проходят мимо, Бекман. Ты преувеличиваешь. Ты грезишь. Вспомни о сердце, Бекман. У них есть сердце! Они добрые!

Б е к м а н. Но фрау Хлам проходит мимо моего трупа.

Д р у г о й. Нет! У нее тоже есть сердце!

Б е к м а н. Фрау Хлам!

Ф р а у  Х л а м. Да?

Б е к м а н. Есть у вас сердце, фрау Хлам? И где оно было, ваше сердце, когда вы меня убили? Да-да, фрау Хлам, вы убили сына стариков Бекманов. А заодно разве вы не прикончили моих родителей? Давайте по-честному, фрау Хлам, все-таки пособили немного, а? Немного подпортили им жизнь, верно? А потом сына прогнали в Эльбу. Но ваше сердце, фрау Хлам, что говорит ваше сердце?

Ф р а у  Х л а м. С этими идиотскими очками в Эльбу сиганули? Как это я сразу не подумала? Вы же мне, милок, и правда показались меланхоликом. В Эльбу сиганул! Эх, бедняга! Ну и ну!

Б е к м а н. Да, из-за того, что вы с таким сердечным участием, с таким тактом рассказали мне о кончине моих родителей. Ваша дверь была последней. И вы меня оставили стоять на улице. А я тысячу дней, тысячу сибирских ночей уповал на эту дверь. И заодно вы еще совершили маленькое убийство? Так ведь?

Ф р а у  Х л а м (грубо, чтобы не взвыть). Есть такие люди, везде им неудача. Вот и вы такой были. Сибирь. Газовый кран. Ольсдорф. Немножко, конечно, многовато. У меня сердце щемит, да ведь всех оплакивать слез не хватит! И вид у вас, молодой человек, такой был сумрачный! Эх вы, шляпа! Но нельзя, чтобы все тебе сердце щипало, не то даже маргарин, который тоненько-тоненько мажешь на хлеб, горьким покажется. Безо всяких околичностей бухнуться в воду! Чем только не бывает! Каждый день кто-нибудь отправляется на тот свет.

Б е к м а н. Да-да, всего хорошего, фрау Хлам. Ты слышал, Другой? Последнее слово старой сердобольной женщины над гробом молодого человека? Ты слышал?

Д р у г о й. Проснись, Бекман!