Неужто никто, никто мне не ответит???
Дверь позади меня закрылась. Двери позади нас закрываются очень часто. Их запирают на ключ, и это нетрудно себе представить. Например, входные двери в домах, и тогда мы оказываемся либо внутри, либо снаружи. Поэтому в таких дверях есть что-то окончательное, отсекающее, предательское. А вот за мной дверь задвинули, да, именно задвинули, ведь эта дверь неправдоподобно толста, ее нельзя просто захлопнуть. Безобразная дверь с номером 432. Необычность этой двери в том, что на ней есть номер и она обита листовым железом — потому-то она такая надменная и недоступная: она не поддается никаким уговорам, и самые горячие молитвы не трогают ее.
И вот меня оставили наедине с существом, нет, не только оставили наедине, меня заперли с глазу на глаз с тем существом, которого я боюсь больше всего на свете: с самим собой.
Ты знаешь, каково это, когда ты предоставлен самому себе, когда тебя столкнули с твоим Я, выдали твоему Я? Не могу сказать, чтобы меня в прямом смысле охватил ужас, но это одно из самых невероятных приключений, которое нам дано пережить в нашем мире, — встречу с самим собой. Именно такую, как в номере 432: когда ты наг, беспомощен и сосредоточен только на самом себе, вне каких-либо отвлекающих дополнений и без возможности действовать. А это самое жуткое — быть лишенным всякой возможности действовать. Не иметь бутылки, чтобы ее выпить или разбить, полотенца, чтобы повеситься, ножа, чтобы бежать или вскрыть себе вены, пера, чтобы написать, — словом, не иметь ничего, кроме своего Я.
Это дьявольски мало — в пустом помещении среди четырех голых стен. Это меньше, чем имеет паук, который из своего тела выпускает как бы мостки и может при этом рискнуть жизнью — сорваться или уцепиться. А какая паутинка удержит нас, если мы сорвемся?
Наша собственная сила? Или нас держит бог? Может быть, бог — та сила, которая заставляет дерево расти, а птицу летать? Может быть, бог — это и есть жизнь? А тогда он, пожалуй, порой и удерживает нас — если мы хотим.
Когда солнце сняло пальцы с оконной решетки и ночь выползла из углов, в темноте что-то подступило ко мне, и я решил, что это бог. Или кто-нибудь открыл дверь? Разве я уже не один? Да, кто-то присутствует, дышит, разрастается. В камере стало тесно — я почувствовал, что стены должны расступиться перед тем, кто оказался здесь и кого я назвал богом.
Эй ты, человек номер 432, не давай ночи опоить тебя этим хмелем! Только твой страх с тобой в камере, больше ничего. Страх и мрак. Но страх — чудовище, а мрак может стать ужасающим, как привидение, когда ты с мраком наедине.
Тут луна побрела по крышам и сверху донизу осветила стены. Эх ты, обезьяна! Стены сдвинуты, как и раньше, а камера пуста, словно выеденная корка апельсина. Бога, которого называют добрым, нет здесь. А то, что здесь было и произнесло какие-то слова, — оно в тебе самом. Может быть, из тебя говорит какой-то бог — ты сам! Ведь ты тоже бог, все, даже пауки и макрель, — боги. Боги — это жизнь, вот и все. И вместе с тем это так много, что большего и быть не может. А прочее — ничто. Но это ничто иногда берет верх над нами.
Дверь камеры была закрыта, точно орех, который никогда еще не открывался, известно, что сам собой он и не откроется, — его нужно расколоть. Вот как она была закрыта. А я, оставленный наедине с собой, рухнул в бездну. Но тут на меня, словно фельдфебель, заорал паук: «Трус!»
Ветер порвал его тенета, и он с усердием муравья выпускал новые и поймал меня, весившего сто двадцать три фунта, в свои снасти, легкие, как вздох. Я поблагодарил его, однако он не обратил на это ни малейшего внимания.
Так я медленно привыкал к самому себе. Мы легкомысленно предъявляем другим столь высокие требования, а едва в силах переносить самих себя. Но постепенно я стал находить, что мое Я — нечто весьма занимательное и веселое, и делал днем и ночью самые удивительные открытия.
Однако время тянулось, и я постепенно утратил связь со всем — с жизнью, с внешним миром. Они, словно капли, быстро и равномерно стекали с меня. Я чувствовал, как из меня постепенно уходит действительная жизнь и пустоту заполняет мое Я.
Я чувствовал, что все дальше ухожу от жизни, в которую так недавно вступил.
Степы были до того холодны и мертвы, что я прямо-таки заболел, охваченный отчаянием и безнадежностью. Можно несколько дней кричать от тоски, но если не получаешь ответа — скоро устаешь. Можно несколько часов подряд колотить в дверь и в стены, но если они остаются неподвижными, то скоро разобьешь себе в кровь кулаки, и эта маленькая боль будет единственной радостью в твоей пустыне.
Но, видно, в этом мире нет ничего окончательного. Ибо надменная дверь отворилась, и еще многие двери, и каждая вытолкнула оробевшего небритого мужчину; заключенные выстроились длинной вереницей и зашагали по двору с зеленой травой посредине и серыми стенами по краям.