Избранное полностью

Е е  д р у г, который ее любит.

Д е в у ш к а, чей муж вернулся домой на одной ноге.

Е е  м у ж, который тысячу ночей о ней мечтал.

П о л к о в н и к, очень веселый.

Е г о  ж е н а, которая мерзнет в теплой комнате.

Д о ч ь, она как раз ужинает.

Е е  м о л о д ц е в а т ы й  м у ж.

Д и р е к т о р  к а б а р е, который хотел быть смелым, но потом предпочел стать трусом.

Ф р а у  Х л а м, всего-навсего фрау Хлам, и это самое страшное.

С т а р и к, в которого никто больше не верит.

М о г и л ь щ и к  с отрыжкой.

Д в о р н и к, который вовсе не дворник.

Д р у г о й, которого знает каждый.

Э л ь б а.

Человек вернулся в Германию.

Он долго отсутствовал, этот человек. Очень долго. Пожалуй, слишком долго. И вернулся совсем не таким, каким ушел. Внешне он сродни пугалу, которое ставят в огородах, чтобы пугать птиц (а иной раз, впотьмах, и людей). И внутренне тоже. Тысячу дней прождал он на лютом морозе. За вход ему пришлось заплатить своей коленной чашечкой. И после того, как он тысячу ночей прождал на лютом морозе, он все же наконец вернулся домой.

Человек вернулся в Германию.

И тут ему демонстрируют сумасшедший фильм. Во время сеанса он много раз щиплет себя за руку, потому что не знает, бодрствует он или спит. Но затем видит, что с людьми справа и слева от него творится то же самое. И думает: видно, это правда. А потом, когда он с пустым желудком и окоченевшими ногами снова стоит на улице, он понимает, что это был самый обыкновенный фильм, самый обыкновенный фильм. О человеке, который вернулся в Германию, об одном из тех… Об одном из тех, что приходят домой и все же домой не приходят, потому что для них больше нет дома. Их «до́ма» на улице, перед дверью. Их Германия — ночью на улице, когда хлещет дождь.

Это их Германия.

Воет ветер. Эльба плещется о понтоны. Вечер. М о г и л ь щ и к. На фоне вечернего неба силуэт человека.

М о г и л ь щ и к (рыгает много раз подряд и каждый раз приговаривает). Ишь ты! Ишь ты! Как они — ишь ты! Как мухи! Точь-в-точь как мухи. Эге, да там кто-то стоит. На понтоне. Кажется, в военной форме. Ну да, в старой солдатской шинели. Без фуражки. Волосы у него короткие, как щетина. Стоит довольно близко к воде. Даже слишком близко к воде. Это подозрительно. Впотьмах у воды стоят либо влюбленные пары, либо поэты. А может, это один из великого серого множества тех, кто уже не знает радости. Кому все осточертело и кто вышел из игры. Похоже, это один из них стоит на понтоне. Стоит слишком близко к воде. Один стоит. Значит, это не влюбленная парочка, для парочки нужны двое. И не поэт. У поэтов волосы подлиннее. А у этого на понтоне — как щетина. Странное дело с этим малым на понтоне, очень даже странное.

Слышится всплеск, тяжелый и темный. Силуэт исчез.

Ишь ты! Раз — и нет его. Прыгнул. Слишком близко стоял к воде. Она его и слизнула. Нет его теперь! Ишь ты! Человек умирает. Ну и что? Да ничего. Ветер веет по-прежнему. Эльба плещется по-прежнему. Трамвай звенит по-прежнему. Шлюхи, белые, гладкие, по-прежнему высовываются из окон. Господин Хлам переворачивается на другой бок и храпит по-прежнему. И часы, ни одни часы не остановились. Ишь ты! Человек умер. Ну и что? Да ничего. Только два-три круга на воде — все, что от него осталось. Да вот уж и кругов не видать. А пропали круги, и он забыт, пропал без следа, словно и не было его. Вот и все. Э, никак, там кто-то плачет. Странно! Старик стоит и плачет. Добрый вечер.

С т а р и к (не жалобно, а с великим огорчением). Дети! Дети! Мои дети!

М о г и л ь щ и к. Ты почему плачешь, старый?

С т а р и к. Потому, что не могу ничего изменить, ох, потому, что не могу ничего изменить.

М о г и л ь щ и к. Ишь ты! Прощенья просим. Плохо, значит, дело. Но ты же не брошенная невеста, чтобы так убиваться. Ишь ты! Прощенья просим!

С т а р и к. О мои дети! Это же все мои дети.

М о г и л ь щ и к. Ого! Кто же ты такой?

С т а р и к. Бог, в которого никто больше не верит.

М о г и л ь щ и к. А почему ты плачешь? Ишь ты! Прощенья просим.

Б о г. Потому, что ничего не могу изменить. Они стреляются. Они вешаются. Они топятся. Убивают себя, сегодня сто человек, завтра сто тысяч. А я, я не могу этого изменить.

М о г и л ь щ и к. Худо, худо, старик. Очень худо. Но никто в тебя больше не верит, в том-то все и дело.

Б о г. Очень худо. Я бог, в которого никто больше не верит. И я ничего не могу изменить, дети мои, ничего не могу. Худо, совсем худо!

М о г и л ь щ и к. Ишь ты! Прощенья просим. Как мухи! Ишь ты! Черт возьми!

Б о г. Почему вы все время так мерзко рыгаете? Это просто ужасно!

М о г и л ь щ и к. Что и говорить, отвратительно. Профессиональная болезнь. Я могильщик.