Б е к м а н. Да. Они меня оставили без коленной чашечки. В России. И теперь я со своей негнущейся ногой ковыляю по жизни. Мне все кажется, я иду назад, а не вперед. А чтобы вверх лезть — об этом и речи не может быть.
Д е в у ш к а. Так пойдемте же. Я вам помогу. Иначе вы понемногу превратитесь в рыбу.
Б е к м а н. Если вы считаете, что я устою на ногах, можно попробовать. Так. Благодарю.
Д е в у ш к а. Видите, мы даже кверху идем… Но вы насквозь мокрый и холодный как лед. Если бы я не оказалась здесь, вы наверняка превратились бы в рыбу. Вы и молчите, как рыба. А я вам сейчас кое-что скажу, можно? Мой дом здесь, близко. У меня там есть сухая одежда. Пойдемте со мной? Хорошо? Или вы слишком гордый и не позволите мне вас обсушить? Эх вы, полурыба. Мокрая немая рыба, вот вы кто!
Б е к м а н. Вы хотите повести меня к себе?
Д е в у ш к а. Да, если вы этого хотите. Надеюсь, вы очень некрасивый и скромный, чтобы мне не пришлось раскаиваться, что я вас привела к себе. Я вас веду к себе только потому, что вы мокрый и замерзший, понятно? И еще потому…
Б е к м а н. Потому? Какое еще «потому»? Нет, только потому, что я мокрый и замерзший. Другого «потому» быть не может.
Д е в у ш к а. Нет, может. И потому, что у вас такой безнадежно печальный голос. Беззвучный и безутешный. Ах, все это вздор, верно? Идемте, немая старая мокрая рыба.
Б е к м а н. Стоп! Вы от меня убегаете. Мне за вами не поспеть. Не торопитесь!
Д е в у ш к а. Ах, да. Ладно: пойдем медленно. Как две старые-престарые окаменелые мокрые рыбины.
Д р у г о й. Ушли. Вот они, эти двуногие. Что за удивительный народ живет на земле. Сначала бросаются в воду, одержимые желаньем умереть. А затем в темноте случайно проходит другое двуногое созданье, в юбке, с бюстом и длинными кудрями. И жизнь опять прекрасна, сладостна. И никто уже не хочет умирать. Хочет жить вечно! И все из-за белой кожи, кудряшек и чуточки женского запаха. И они встают со смертного одра, сильные, как десять тысяч оленей в феврале. И даже наполовину утопленники оживают, те, которым невмоготу стало жить на этом проклятом, опустелом, злосчастном земном шаре. Утопленники возвращаются к жизни из-за пары глаз, из-за чуточки теплого сочувствия, из-за маленьких ручек и стройной шеи. Даже утопленники, вот они, эти двуногие, что за удивительный народ живет на земле…
Д е в у ш к а. Так, ну а теперь посмотрю при лампе, что за рыбу я выудила. Ну и ну!
Б е к м а н. Эта? Это мои очки. Да. Вы смеетесь. Это мои очки. К сожалению.
Д е в у ш к а. Это вы называете очками? По-моему, вы нарочно строите из себя чудака.
Б е к м а н. Да, мои очки. Вы правы: вид у них, пожалуй, немножко чудной. С этой жестяной оправой. И серые тесемки, которыми они прикрепляются к ушам. И серая тесемка на переносице! От них лицо делается серым, как шинель. Жестяное лицо робота. Лицо противогаза. Да это и есть противогазные очки.
Д е в у ш к а. Противогазные очки?
Б е к м а н. Противогазные. Их выдавали солдатам со слабым зрением. Чтобы они и в противогазе могли что-нибудь видеть.
Д е в у ш к а. А почему вы их сейчас-то носите? Что, у вас нет настоящих очков?
Б е к м а н. Нет. Были, да. Но их сбило взрывной волной. Эти, конечно, некрасивые. Но я рад, что хоть такие есть. Ужасно уродливые очки, я знаю. И они лишают меня уверенности в себе, потому что люди надо мной смеются… Но, в конце-то концов, мне все равно. Я без них не могу. Без очков мне пропасть. Правда, без них я никуда не гожусь.
Д е в у ш к а. Да? Без них никуда не годитесь?
Б е к м а н. А теперь у меня все плывет перед глазами. Верните их мне. Я ничего больше не вижу. Вы тоже отодвинулись куда-то вдаль. И не разглядеть.
Д е в у ш к а. Чудесно. Мне этого и надо. Да и для вас так лучше. В очках вы похожи на призрак.
Б е к м а н. Может, я и есть призрак. Призрак вчерашнего дня, на который сегодня никто и смотреть не хочет. Призрак времен войны, кое-как подновленный для мирного времени.
Д е в у ш к а