Я давно уже совсем без сил, но старый шарманщик играет так бодро. «Радуйтесь жизни, — поет он вдоль по всей улице. — Радуйтесь и вы, что под Воронежем, гей, да… радуйтесь же, пока еще цветет голубой цветочек, радуйтесь жизни, пока играет шарманка…»
Старик поет замогильным голосом. Очень тихо. «Радуйтесь, — поет он, — пока…» Поет он тихо, замогильно, совсем в духе Воронежа, в духе могильных червей. «Радуйтесь, пока еще тлеет искра обмана! Пока еще цветет вьюнок!»
— Я лейтенант Фишер! — кричу я. — Я уцелел. Я уже давно бреду по длинной улице. А пятьдесят семь похоронили под Воронежем. Я знаю их.
— Радуйтесь, — поет шарманщик.
— Мне двадцать пять лет, — кричу я.
— Радуйтесь, — поет шарманщик.
— Я голоден, — кричу я.
«Радуйтесь», — поет он, и пестрые марионетки на его шарманке раскачиваются. У шарманщика красивые пестрые марионетки. Много красивых марионеток. Есть у шарманщика боксер. Боксер размахивает большими глупыми кулаками и кричит: «Я боксирую!» И он двигается очень ловко. Есть у шарманщика и толстяк. С толстым глупым мешком, набитым деньгами. «Я правлю миром», — кричит толстяк и двигается очень ловко. Есть у шарманщика генерал. В толстом глупом мундире. «Я командую, — все время кричит он, — я командую». И он двигается очень ловко. И есть у шарманщика доктор Фауст в белоснежном халате и темных очках. Этот не кричит и не зовет. Но двигается он ужасно, ужасно быстро.
— Радуйтесь, — поет шарманщик, и его марионетки раскачиваются, раскачиваются ужасно быстро.
— У тебя красивые куколки, шарманщик, — говорю я.
— Радуйтесь, — поет шарманщик.
— Но что делает мужчина в очках, мужчина в очках и в белом халате? — спрашиваю я. — Он не кричит, не боксирует, не правит миром и не командует. Что же делает человек в белом халате, ведь он все время двигается, ужасно быстро двигается?
— Радуйтесь, — пост шарманщик, — он думает, — пост шарманщик, — он думает, исследует, изобретает.
— Что же изобретает человек в очках, ведь он тик ужасно суетится?
— Радуйтесь, — поет шарманщик. — Он изобретает порошок, зеленый порошок, порошок цвета надежды.
— Шарманщик, для чего служит этот порошок, не зря же ведь человек так суетится?
— Радуйтесь, — поет шарманщик, — одной ложечкой этого зеленого порошка цвета надежды можно убить целых 100 миллионов человек. Стоит только вдохнуть ею, только вдохнуть с надеждой.
А человек в очках все изобретает и изобретает.
— Радуйтесь пока еще, — поет шарманщик.
— Он изобретает! — кричу я.
— Радуйтесь пока еще, — поет шарманщик, — радуйтесь пока еще…
Я лейтенант Фишер. Мне 25 лет. Я отобрал у шарманщика человечка в белом халате. Радуйтесь пока еще… Я оторвал этому человечку, человечку в очках и в белом халате, голову! Радуйтесь пока еще… Я вывернул руки белому человечку в халате и в очках, человечку с зеленым порошком. Радуйтесь пока еще… Я проткнул насквозь зеленого, цвета надежды, изобретателя. Я проткнул его насквозь, насквозь. Теперь он не может изготовлять порошок, не может больше изобретать порошок. Я проткнул его насквозь, насквозь.
— Почему сломал ты мою красивую марионетку? — кричит шарманщик. — Он был такой умный, мудрый, как Фауст, умный, мудрый и изобретательный. Почему ты сломал человечка в очках, почему? — спрашивает шарманщик.
— Мне двадцать пять лет, — в ответ кричу я. — Я еще в пути, — кричу я. — Мне страшно, — кричу я. — Потому я и сломал человечка в халате. Мы живем в хижинах, построенных из дерева и надежды, но мы живем. И перед нашими хижинами еще растут репа и ревень. Перед нашими хижинами растут помидоры и табак. Нам страшно! — кричу я. — Мы хотим жить! — кричу я. — Жить в хижинах из дерева и надежды! Ведь помидоры и табак пока еще растут. Они все еще растут. Мне двадцать пять лет, — кричу я, — потому я и убил человечка в очках и белом халате. Потому я и убил изобретателя порошка. Потому, потому, потому…
— Радуйтесь, — начинает тут петь шарманщик. — Итак, радуйтесь же пока, пока, пока что радуйтесь, — поет шарманщик и вынимает из своего огромного ящика новую марионетку с очками в белом халате и с ложечкой, да, ложечкой, полной зеленого порошка цвета надежды. — Радуйтесь, — поет шарманщик, — радуйтесь пока, ведь у меня еще много белых человечков, ужасно, ужасно много.
— Но они ведь так ужасно суетятся, — кричу я, — а мне двадцать пять лет, и мне страшно, и я живу в хижине из дерева и надежды. А помидоры и табак ведь еще растут.
— Радуйтесь пока еще, — поет шарманщик.
— Но он так ужасно быстро двигается, — кричу я.
— Да нет, он не двигается, это его двигают.
— А кто же, кто его двигает?
— Я, — отвечает тогда шарманщик угрожающе, — я!
— Я боюсь, — кричу я, сжимаю руку в кулак и ударяю шарманщика, страшного шарманщика, кулаком по лицу. Нет, я не ударил его, так как не мог дотянуться до его лица, его страшного лица. Голова его сидит так высоко на шее. Я не могу достать до нее кулаком. А шарманщик так страшно смеется. Но я не могу дотянуться до его лица, не могу, не могу до него дотянуться. Лицо его очень далеко и смеется, ужасно смеется. Оно так ужасно смеется!