«Э, да что там, — думал он, — нос же тебя выдает. Он пришит к тебе, как разоблачение». А вслух он сказал:
— А на самом деле вы — как эти герани, так я вас понял? Сплошная симметрия, верно?
И он стал спускаться с лестницы, не оборачиваясь.
А она стояла у окна и смотрела ему вслед.
И она увидела, как он остановился внизу и вытер лоб платком. Раз, другой. Но она не видела, как он усмехнулся при этом, с каким облегчением. Этого она не видела, потому что глаза у нее заволокло слезами. А герани — тоже загрустили. Во всяком случае, печален был их аромат.
Дом был высокий, узкий и серый. Она остановилась и сказала:
— Вот.
Он посмотрел на нее. Лица уже тонули в предвечерних сумерках, и он видел лишь бледный овальный диск. Потом она сказала:
— Да.
Связка ключей у нее в руке приглушенно звякнула. Словно засмеялась.
Тогда молодой человек сказал:
— Теперь я знаю, это Катариненштрассе. Благодарю вас.
Взгляд ее бесцветных студенистых глаз за толстыми стеклами очков был устремлен на светлое пятно его лица.
— Нет, — ответила она. Ее глаза смотрели на него как-то тупо. — Здесь я живу. Это не Катариненштрассе. Я живу здесь. — Связка ключей снова тихонько хихикнула.
Молодой человек удивился:
— Не Катариненштрассе?
— Нет, — прошептала она.
— Да? Но что же мне здесь делать? Бог мой, мне же надо на Катариненштрассе! — Он произнес это очень громко.
А ее голос был чуть слышен:
— Я живу здесь. Здесь, в этом доме. — И она звякнула связкой ключей.
Тут он понял. Он шагнул ближе к бледному овальному диску. Глаза у нее за очками как желе, подумал он. Такие водянистые… и тупые.
— Ты здесь живешь? — спросил он и схватил ее за плечи. — Одна?
— Да… Конечно… Одна. — Она произнесла это с запинкой и не узнала своего голоса. Это ее испугало. — У меня здесь комната, — сказала она, и впервые за все тридцать семь лет голос ее прозвучал так непривычно для нее самой.
Он отпустил ее и спросил:
— А Катариненштрассе?
— Она там, — ответила она; голос ее снова звучат почти как обычно. — Там, вторая улица налево.
— Вторая налево, — повторил он и повернулся.
Из мглистых предвечерних сумерек до нее долетело удаляющееся «спасибо». Но это прозвучало уже где-то далеко-далеко. А сумрак неудержимо глушил и глушил звуки шагов, пока совсем не заглушил за поворотом на Катариненштрассе.
Нет, он все же обернулся. Серое пятно глянуло на него издали, но, возможно, то был дом. Дом был высокий, узкий и серый. «А ее водянистые глаза, — думал он. — Они прямо как студень и так тупо смотрят сквозь очки. Бог мой, да ей никак не меньше сорока! И потом вдруг с чего это она: «У меня здесь комната». Он ухмыльнулся в предвечернем сумраке и повернул на Катариненштрассе.
К серому, узкому дому прилепилось серое пятно. Оно, вздыхая, шептало про себя: «Я думала, он чего-то хочет. Он так глядел на меня, словно ему вовсе не нужна была эта Катариненштрассе. Только, видно, ему ничего не было нужно и от меня».
Голос у нее снова стал прежним. Каким был все тридцать семь лет. Бесцветные глаза бездумно плавали за толстыми стеклами очков. Как в аквариуме. Нет, ему ничего не было нужно от нее.
Потом она отперла дверь. И связка ключей снова хихикнула. Тихонько хихикнула. Совсем тихонько.
Где-то рядом раздался звон разбитого стекла. «Ну вот, а теперь он ест вишни — те, что для меня приготовлены, — подумал больной. — А ведь у меня лихорадка. И она нарочно поставила вишни на окно, чтобы они стали похолоднее. А он разбил стакан. А у меня лихорадка».
Больной встал. Он пошел, держась за стену. Дверь была отворена, и он увидел, что его отец сидит на полу. И рука у него вся в вишневом соку.
«Целая пригоршня вишен, — подумал больной, — целая пригоршня вишен. А ведь это я должен был их съесть. У меня же лихорадка. А у него вся рука в вишневом соку. Они уже небось совсем холодные. Она же их нарочно поставила на подоконник, потому что у меня лихорадка. А он теперь все мои вишни съест. Вот, сидит на полу, и полная рука вишен. А у меня лихорадка. А у него вся рука в холодном вишневом соку. В холодном, вкусном вишневом соку. Сок, конечно, давно уже холодный. Его ведь нарочно поставили на окно. Потому что лихорадка».
Он ухватился за ручку двери. Дверь скрипнула, и отец поднял глаза.
— Тебе надо лежать в постели, сынок. У тебя же лихорадка. Сейчас же ложись в постель, сынок.
— Столько вишен, — прошептал больной. Он смотрел на его руку. — Столько вишен.
— Сейчас же ложись в постель, сынок. — Отец попытался подняться на ноги, и лицо его сморщилось. С руки у него капало.
— Все вишни, — прошептал больной. — Все мои вишни. Ну что, холодные они были? — спросил он громко. — Холодные? Небось уже совсем холодные были, а? Она же их нарочно на окно поставила, чтобы они похолоднее были. Чтобы совсем были холодные.
Отец беспомощно смотрел на него снизу вверх. Он слабо усмехнулся.