Загасив сигарету, Гулли вскочил на ноги и принялся расхаживать по комнате. Он слышал про двух парней, которые уже стали переводчиками в войсках и на днях уехали на север — не то в Акюрейри, не то в Сиглюфьёрдюр. Один из них — его родственник, учился, черт, в университете на юриста. Другой — приятель этого родственника, тоже студентишка, не то Стейндоур Гвюдбрандссон, не то Гвюдбьёрднссон. Так или иначе, а Гулли точно известно: деньги они гребут лопатой, причем делать ничего не надо, ей-богу ничего, ну разве только языками чесать с офицерами и в бридж дуться. Знал бы он, что англичане оккупируют страну, то еще прошлой зимой взял бы да выучил английский, стал переводчиком и загребал кучу денег. Но кто знал, высадятся они весной или нет? Не поймешь, что у них на уме, у этих ослов!
Гулли остановился у окна, жесты его были более энергичны и высокомерны, нежели обычно.
— Если буду учить каждый вечер как сумасшедший, — продолжал он, — так неужто недели через две не заговорю?
От предсказаний я воздержался, зачерпнул холодной каши с ревенем и ответил примерно так:
— Опыт показывает, что один осваивает английский быстро, другой — медленно, третий — никогда. Вероятно, без нескольких уроков у хорошего преподавателя все же не обойтись.
Гулли перебил меня:
— Выбрасывать деньги на учителей, когда кругом полно англичан! Ну уж нет, спасибо, я не такой дурак! Познакомлюсь с солдатами и так потихоньку выучусь языку. Чтобы болтать по-английски, они сгодятся, пропади они пропадом! И разрази меня господь, если я не выгадаю от этого знакомства! Буду покупать дешевые сигареты, пиво и виски, а после продавать с наваром. Ведь глупо не извлечь выгоды из присутствия этих людей. Британская империя пока не обнищала!
Он взглянул на часы и торопливо причесался. Мину преуспевающего коммерсанта как ветром сдуло. Он обещал невесте сводить ее во «фьорд», а уже вечереет, и она рассердится, если придется ждать.
— Я совсем заболтался, — сказал он, стряхнул с пиджака волосы, простился и, насвистывая, выбежал на улицу.
Покончив с кашей, я принялся размышлять о том, отыщет ли искренний и бойкий юноша счастье на этой пылинке во Вселенной. Гоняются за ним все, но достается оно не многим. В зал, переваливаясь, вошла за грязной посудой Богга. Эта женщина лет пятидесяти, весьма плотного телосложения, с уже поредевшими жесткими волосами, никогда не знала мужчин. У нее были красные пальцы, большой нос и широкий рот. Она вечно напевала и вечно обливалась потом, ведь работы в кухонном чаду с утра до вечера невпроворот, да еще пар и духота. Многим посетителям столовой нравилось откровенничать с Боггой о супружеской жизни и любовных похождениях, пошлепывать ее, щекотать, притворяться, будто они давно добиваются ее руки, уж и кольца в карманах носят, или спрашивать, не пойдет ли она к ним на время экономкой, разумеется при любезном обращении. Богга сердито фыркала и бранилась, смеялась и распевала, называла на «ты» всех, кто позволял себе вольности, а на «вы» — тех, кто воздерживался от приставаний и сомнительных забав, косилась на них голубыми водянистыми глазами и вроде бы не понимала такой «болезненной» сдержанности.
— Гулли уже улетел? — спросила она.
— Да.
Она взяла его чашку с курительного столика, стрельнула глазами по номеру «Светоча», по мне, по недоеденным котлетам, а потом спросила, будто вспомнив о чем-то:
— И куда же он подевался?
Я недоуменно посмотрел на нее.
— Да я о романе в «Светоче»…
Она, мол, увлеклась им с самого начала, читала в постели по вечерам, недолюбливала одних героев и обожала других.
— Дальше-то что будет? — спросила она как бы саму себя. — Сойдутся они или нет?
Я вызвался рассказать ей по памяти самые интересные эпизоды романа, но она отчаянно завертела головой, словно я нес несусветную чушь, — зачем-де какой-то пересказ, если можно прочесть все маленькими порциями. Ей так удобнее.
— Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, — напевала она, собирая со стола посуду. — Не верю, что он убийца.
— Кто?
— Георг.
— Нет, он точно не убийца.
Богга покачала головой, сдержала нечаянный зевок и сказала, обращаясь к котлетам, что гораздо интереснее прочесть роман самой, а он вот-вот опять появится в журнале.
— Сейчас я принесу вам кофе. — И она исчезла на кухне.
