Когда грохотали самолеты, спокойного тиканья часов не было слышно. А потом время вновь начинало утекать по каплям. Я встал, подошел к окну и стал смотреть на внутренний дворик. Все там говорило об аккуратности и рачительности владельца, каждый квадратный дюйм земли был возделан, ни одного неплодоносящего дерева, ни одного декоративного цветка или кустика — сплошь полезные растения, солидные картофельные грядки и два-три хороших сорта капусты. Особое место было отведено под ревень. Глядя на ревеневое великолепие заднего двора, я думал и о том, что кухня здесь, по мнению некоторых, с весны не только ухудшилась, но стала еще однообразнее. Вот уж полмесяца изо дня в день каша с ревенем — то пожиже, то погуще, иногда украшенная редкими изюминками, припудренная корицей или сдобренная гвоздикой, но всегда не больно сладкая. Меня это удручало. Глядя в окно, я думал, что через недельку-другую благословенное лето пойдет на убыль, а через два с небольшим месяца совсем кончится, и земля пожелтеет. И мне вдруг представилась собственная жизнь: впереди беспросветное затворничество, чуть ли не круглые сутки работа в редакции, чтение рукописей, правка корректуры, переводы, беготня и суматоха в грохочущей типографии. И дважды в день кислая каша с ревенем — то погуще, то пожиже.
— Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, — напевая, Богга подковыляла к курительному столику. — Вот и кофе.
Я поблагодарил и устроился в кресле, где раньше курил Гулли. Перебрался туда вместе с кофе.
— Ля-ля-ля… Что, остыл? — спросила Богга.
Удивленный такой заботливостью, я отхлебнул кофе.
— Нет, в самый раз.
— Ну и хорошо… Я оставлю кофейник, вдруг вам захочется добавить.
Еще раз поблагодарив, я спросил, где найти Рагнхейдюр, ведь нужно расплатиться.
— Она у себя, переодевается, скоро выйдет, — сказала Богга, но не побежала сразу на кухню, а, скрестив на груди руки, уставилась двоими водянисто-голубыми глазами в окно. — Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля-ля, отличная погодка, — пропела она. — Вот будет дело, если он окажется настоящим мужчиной.
— Что? О ком ты?
— Ну Дик, или как его там, — ответила она, имея в виду героя романа из «Светоча». — Я, конечно, не судья этому иностранцу и его поступкам, только мне все же кажется, что ради такого дела он мог бы и соврать. Неужто ему впрямь так противно? А если б он не в наручниках был, Дик этот?
— В общем он парень не промах.
— А мне даже в голову не приходило. Не думала, не гадала… Но разве девушка…
Она осеклась, сдерживая любопытство, потом глянула на запятнанную скатерть и повторила, что получит гораздо больше удовольствия, если спокойно и не торопясь прочтет роман сама. Но все же поинтересовалась, длинный ли он и когда закончится.
— Едва ли раньше октября-ноября, — сказал я.
— Обман всплывет, и все мало-помалу прояснится, ля-ля-ля, мне спешить некуда, пускай другие спешат, — пропела она и вперевалку ушла на кухню.
Подлив себе кофе, я взял с курительного столика одну из игр и начал загонять мышей в нору. Это у меня получилось далеко не сразу. Я был вовсе не так ловок, как Гулли, редко пробовал силы в этих забавах, вдобавок мысли были заняты другим — тем, что лето проходит и погода скоро испортится, Стейндоур Гвюдбрандссон работает переводчиком у англичан, Кристин, моя невеста, уже третью неделю не звонит и не заходит. На сердце у меня стало неспокойно, тем более что оловянные мыши все время пролетали мимо норы, а иной раз даже наталкивались на жестяного кота — воплощение самой смерти. В конце концов мне удалось-таки упрятать мышей в нору, и лишь тогда на сердце полегчало, будто я вправду спас мышек от жуткой опасности, буквально вырвал трех отчаявшихся бедняжек из когтей смерти. Я глотнул кофе, взял игру с дробинками и, посмотрев на часы, загадал, что если сумею загнать дробинки по местам за пять минут, то сегодня вечером меня навестит Кристин. Я попробовал начать так же, как Гулли. Резко встряхнув коробочку, я дал дробинкам свободно покататься, а потом принялся щелкать по крышке большим пальцем, то сильно, то полегче, — но безуспешно. Две-три дробинки постоянно упрямились. На исходе четвертой минуты в предчувствии поражения у меня сильнее забилось сердце, и тут моим страданиям был положен конец. В комнату с обычной суетливостью женщин из народа вошла хозяйка, причесанная и отутюженная, в нарядном национальном корсаже.
— A-а, Паудль, ты хотел расплатиться.
— Да. — Я поставил коробочку с дробью на курительный столик, искренне довольный, что таким образом освободился от обязательств. Ни доводить до конца эту глупую игру, ни размышлять, подобно суеверному старику, о том, как она повлияет на мою судьбу, теперь было не нужно.
— Читала вчера твою статью, — сказала Рагнхейдюр, кивая на журнал. — Очень она мне понравилась.
— Какую статью?
— Разве ты не Сокрон из Рейкьявика?
— Нет, это другой.
— Как его зовут на самом деле?
— Не знаю, это секрет.
— А статья все же хороша, кто бы ее ни написал, — вздохнула Рагнхейдюр и подбоченилась. — Конечно, их можно только пожалеть.
— Кого?
— Ты что, не читал статью?
— Нет.
