Так миновало лето, ночи стали темнее, листья на ветках начали желтеть и краснеть. «Август 1940-го, сентябрь 1940-го», — написал я на листе бумаги, но потом отложил его в сторону и выглянул в окно. Не хватает мужества и сил вспомнить об испытаниях прошедших недель, о том, как тянулись похожие друг на друга дни, как одинокие вечера наводили на меня отчаяние, как темнота комнаты вползала мне в душу, когда я не мог уснуть, как мимолетные встречи во сне только усиливали грусть и тоску, ощущение пустоты и безнадежности, скорбь и чувство вины. Временами я решал поговорить с Кристин, хватал телефонную трубку и клал ее лишь после долгих гудков. Временами я писал ей поздними вечерами письма и стихи, которые к утру рвал на куски. Если мне чудилось, будто я вижу ее вдалеке на улице, я вздрагивал как ужаленный, прибавлял шагу и догонял какую-нибудь незнакомку, вовсе не похожую на Кристин, или одну из тех рыжих женщин, которым со спины двадцать, а с лица сорок. И не было никакой пользы в том, что я читал о подобном душевном состоянии молодых людей во многих романах знаменитых авторов. >как наших, так и зарубежных. Поверхностное знакомство с учениями Фрейда и Адлера отнюдь не облегчало моего несчастья. За эти недели я убедился, что Фрейда и Адлера не всегда достаточно, по крайней мере когда любовь то озаряет собою весь мир, то погружает его во мрак. Любовь?.. Огненная пляска крови, таинство сердца, чудо жизни, которое люди объясняют деятельностью желез и даже думают, что его можно выразить в химических формулах, — правда, сами они тогда уже становятся морщинистыми, лысыми и мудрыми, точнее говоря, все страсти остаются позади.
Я теперь не столовался у Рагнхейдюр, а обыкновенно заходил в какое-нибудь подвальное кафе, где постоянно горел электрический свет. Народ сидел тут после лова сельди, поденщины на жатве или дорожных работ. Каждый день здесь появлялись новые лица. Часто говорили о жестоких налетах немецкой авиации на Лондон, о деньгах, о работе у англичан, о школах, превращенных в солдатские казармы, о политике, учебниках и занятиях, о спорте, карточной игре, охоте, поэзии, водке и женщинах. Пока другие обсуждали военные радиосводки и газетные новости, знакомились друг с другом, я неизменно сидел в одиночестве за угловым столиком, думал о Кристин, вспоминал Рагнхейдюр, Боггу и Гулли, игры с дробинками и мышами, забавное увлечение восточной магией, перевоплощениями и загробной жизнью. Я бы с радостью вернулся к Рагнхейдюр, несмотря на изжогу от подозрительно пряных мясных блюд и вздутый живот после каши с ревенем и гвоздикой. Но Рагнхейдюр считает, что нужнее кормить англичан, а не земляков. Поскольку в эти печальные дни английский гарнизон в Рейкьявике все увеличивался, были все основания ожидать, что ей еще долго придется следовать нежданному зову сердца и из чистого благородства подавать на стол
— Паудль, — обратился ко мне Вальтоур, — много у нас осталось стихов Эйлифса?
Я сказал, что Эйлифсовы «размышления» уже подходят к концу, два-три неопубликованных отрывка, если не ошибаюсь. Ну а вообще стихов осталось мало.
— Где ты прячешь это сокровище?
— Вот, — указал я на рукописи.
Вальтоур открыл портфель и протянул мне пухлую пачку цветных бумаг разного формата. Попадались и стандартные листы, исписанные черными или синими строчками, но в основном автор писал зелеными и красными чернилами на желтом, голубом и бледно-розовом фоне.
— Пожалуйста, — сказал Вальтоур. — Двенадцать размышлений о рациональной жизни и вегетарианстве, двадцать превосходных стихов, сочиненных буквально несколько недель назад в тихой пасторской усадьбе.
Он бросил портфель на свободный стул моего коллеги Эйнара Пьетюрссона — Сокрона из Рейкьявика, — закурил сигарету и прошелся по комнате. С тех пор как он весной женился, ему редко, верней, почти никогда не удавалось поболтать со мной о том о сем. В редакции и типографии шеф бывал лишь по своим делам или чтобы отдать распоряжения, энергичный, скорый и решительный, вечно в движении. Большинство своих статей он писал дома и даже приглашал туда знаменитых людей, например акционеров общества «Утренняя заря», интервью с которыми хотел опубликовать в журнале. Как-то раз он обмолвился, что надо бы и меня пригласить к себе, но потом забыл об этом, вероятно от занятости. Так мне и не выпала честь видеть супругу начальника. Однако было известно, что она дочь покойного коммерсанта Магнуса Тораренсена и племянница директора банка Аурдни Аурднасона. Эйнар Пьетюрссон, который знал всех и вся, сообщил также, что Инга Тораренсен дама очень эффектная и что у нее уже портится талия. А несколько дней назад он с торжественным видом прошептал, что чета ждет наследника. Он встретил их на улице, и все приметы налицо. Новость приятная, подумал я, но вряд ли стоило спешить с ней, ведь счастливый шеф еще летом объявил об этом.
