По ее словам, она уже привыкла к моим штучкам, но все-таки не ожидала получить выговор. Ей казалось, она уже достаточно основательно изучила меня и мои манеры — как я молчал и хмурился, засыпал и храпел в кино, когда было некогда, откупался дешевым шоколадом, вечно дарил увядшие цветы, будто дурочке какой, рылся в истрепанных книгах и декламировал всякие древние и никому не понятные стихи. Ну а хватило бы меня на то, чтобы отправиться воевать, защищать другие народы?
— Дилли!
Нет, мне, мол, надо называть ее Кристин! Пора отвыкать от Дилли! Давно пора!
Какое-то время мы шли молча, повесив головы и помрачнев, два существа на пылинке в бесконечной Вселенной, парень из Дьюпифьёрдюра и столичная девушка, оказавшиеся в объятиях друг друга и в один морозный вечер прошлой зимой поведавшие друг другу о своей любви. Сердце мое колотилось, в горле стоял ком. Когда ко мне вернулся дар речи, я не стал защищаться, только спросил, куда мы идем.
Она сказала, что идет домой. Куда собираюсь
— Разве… Разве мы больше не пойдем на Аусвадлагата? — спросил я. — Или к морю, смотреть на закат? Сегодня он наверняка будет красивым.
Кристин отрицательно покачала головой. Ей давно уже наскучили эти мои закаты, она слышать о них больше не желает! За кого я ее принимаю? За какую-нибудь чудачку? Или старуху?
После того как она отказалась и от кофе, я, не смея поднять глаза на шелковистые волосы цвета червонного золота, только бубнил:
— Ну вот, ну вот.
Она молчала.
— Погода великолепная.
Она продолжала молчать. И тогда я спросил, не могу ли я что-нибудь сделать для нее.
— Для меня?
Я вздрогнул. В голосе Дилли появились насмешливые нотки.
— Будь добр, не убивай меня, — сказала она. — Ведь ты хотел что-то сделать
«А может, мы помиримся, и все будет как раньше?» Я не решился сказать это вслух, а отплатил ей той же монетой, попросив извинения за мою забывчивость: ведь ей трудно понять меня, я же не англичанин.
— Ханжа! Хочешь унизить меня, а сам притворяешься, будто готов что-то для меня сделать!
Я онемел.
Теперь она заговорила язвительным тоном. Я-де слишком умный, чтобы слушать ее. Зато рассказывать о каких-то мужиках и бабах из Дьюпифьёрдюра, к месту и не к месту декламировать стихи, цитировать древние книги и болтать о мировой войне, которой сам я смертельно боюсь, — вот это по моей части! Когда же ей хотелось поболтать о чем-нибудь веселом, я сразу давал понять, что это ужасно глупо, корчил кислую мину или, зевая, отмалчивался!
Я не верил своим ушам. Назвать меня ханжой? Я не отвечал, но молчание, видно, только разжигало ее.
Разве я думал о чем-нибудь, кроме себя и своих причуд? — спрашивала она. Разве слушал ее, разве воспринимал ее всерьез? Разве навещал ее родителей, братьев и сестер? А ведь еще весной она уговаривала меня. Почему я не побеседовал с ее отцом, чтобы хоть как-то продвинуться? Почему… да и вообще, чем я пожертвовал ради нее? Ничем! И никогда! Даже танцевать не научился! Никогда не приглашал ее на танцы. Правда, иногда я произносил красивые слова, но она давно поняла, что они ровным счетом ничего не значат, мои красивые слова. Легче примириться с резкостями, чем с бесконечными разочарованиями. А приходило мне хоть раз в голову послать ей цветы? Поинтересовался я хоть раз ее здоровьем? И хоть раз… впрочем, что говорить! Да будет мне известно, это еще не все. Только пусть я не думаю, что мои фокусы задевали ее. Не задевали! Не надо строить иллюзий! Все кончено!
Как обычно, мы остановились в узком переулке около ее дома, там, где я ждал ее прошлой ночью. Несколько солдат в хаки прошли мимо, худые и непривычно низкорослые. Я стоял как побитый, опустив голову, и смог поднять глаза, лишь когда тяжелый топот наконец удалился, стих, заглушенный горячими ударами сердца.
— Кристин, — сказал я. — Дилли…
Я уже готов был пролепетать, что нам нужно помириться, забыть все и простить друг друга, но тут она вдруг посмотрела на меня. Губы ее дрожали, грудь вздымалась, будто она не в силах сдержать рыдания. А глаза предельно ясно говорили, что я вновь оскорбил ее чувства, вновь разочаровал. Потом, молча повернувшись, она скрылась за углом.
