Во время войны она сетовала, что больше нельзя покупать датские журналы «Родной очаг» и «Семейный журнал», а отечественная продукция вроде «Светоча» ее не удовлетворяет. Даже американские журналы, покупаемые дочерьми вначале ради забавы, а затем из надобности, были ей не так милы, как датские. Сомнительно, чтобы она могла все прочитать в этих американских журналах, зато она их тщательно листала, разглядывая фасоны платьев и пальто, а также фотографии знаменитостей, автомашин, зданий и предметов домашнего обихода. Надо отдать фру Камилле должное: она сумела привить дочерям вкус к красивой одежде, ведь сама подавала в этом пример. Она разрешала им следить за модой, но не позволяла увлекаться крайностями, напоминая, что юбки и блузки должны быть практичны. Таким образом, мать и дочерей объединяли общие интересы: своя и чужая одежда. За девять лет я волей-неволей стал специалистом по части дамских чулок и обуви, шляп и платков, пальто и платьев, кройки и шитья, парчи, рубчатого вельвета и гладкого бархата, муслина, органди, тафты, тюля и крепа, сатина, атласа и дамаста, габардина и поплина, нейлона и перлона, чехлов для мебели, драпировок, велюра, вуали и прочая, и прочая…
Нет, говорю я вполголоса и останавливаюсь. Вот опять я тратил драгоценные вечера, блуждая вокруг скрытой истины, написал множество страниц о Бьярдни Магнуссоне и фру Камилле, которые вовсе не собирался писать, когда начал копаться в воспоминаниях о своей жизни в их доме, а вернее — думать о запахе спертого воздуха и о раздавленном окурке, красном от губной помады.
Позднее.
Когда-нибудь позднее.
Может быть, никогда.
Пока я принимаю решение бросить эту бессмысленную работу, мне кажется, что я слышу, как Ловиса шепчет сестре: «Ох, мама-то наша ничего не видит и не слышит, с головой ушла в бизнес!»
А еще мне чудится далекое печальное пение: «О alte Burschenherrlichkeit, wohin bist du verschwunden?»
Где-то выше я уже писал, что смотрю на военные годы будто сквозь забытье. Когда по вечерам я вспоминаю о своем самообмане и оглядываюсь назад, мне становится все яснее, что в те годы надо было внимательно следить за событиями в мире, за ходом войны, а не за мелкими происшествиями у меня под носом. Что знал я, например, об экономической борьбе простого народа, об интригах политиков и глав государств? Правда, я не мог не знать о забастовке печатников, вспыхнувшей в начале 1942 года и продолжавшейся шесть или семь недель, но причина ее мне неясна. Когда выяснилось, что переговоры между бастующими и руководством затягиваются, некоторые знакомые мне печатники взялись за другую работу, например копали траншеи для отопительных труб. Настали другие времена, и безработица сменилась нехваткой рабочих рук. Что касается меня, то я, газетчик, по-прежнему работал над своими материалами, будто ничего не случилось, переводил любовные романы с датского, детективы с английского, а также анекдоты из американского сборника, недавно врученного мне шефом: «10.000 Jokes, Toasts and Stories, Edited by Lewis and Fay Copeland»[130].
— Когда-нибудь эта чертова забастовка кончится, и тогда резервы пригодятся, — сказал Вальтоур. — Кроме того, мне пришла в голову мысль увеличить в самое ближайшее время объем нашего издания.
— Может быть, в этом году? — спросил я.
— По крайней мере до моей смерти, если только эта забастовка не сделает нас банкротами, — ответил он и, перестав выстукивать пальцами на углу стола какую-то отрывистую мелодию, встал и застегнул пальто. — Ты заметил, что подписчики начали волноваться? Они звонили сюда?
— Кое-кто. Я отсылал их в отдел обслуживания.
— Они говорили, чего им не хватает больше всего?
— Нельзя сказать, чтобы им не хватало многого, — проворчал я. — Одни упоминали послания Сокрона из Рейкьявика, другие — роман с продолжениями.
— Сообщи им, что мы ничего не можем поделать, — сказал Вальтоур. — Доведи до их сведения, что журнал выйдет, как только чертовы забастовщики подпишут соглашение.
— Тогда я не буду отсылать их в отдел обслуживания, — буркнул я, но в тот же миг обнаружил, что ответ мой пропал впустую, потому что шеф уже ушел.
