Верным симптомом были также случаи, когда Бьярдни Магнуссон не приходил к ужину домой из-за свалившейся вдруг работы, сверхурочных в конторе или долгого заседания комиссии. Тогда он возвращался за полночь или еще позднее, нетвердо держась на ногах и, как правило, с фляжкой в кармане для лечения подагры, порой развеселый, порой неспособный вымолвить ни слова, а иногда с гостем для поддержки, каким-нибудь любителем выпить, которого фру Камилла быстро выпроваживала за дверь, если только это не был большой начальник. На следующий день Бьярдни Магнуссон вставал с постели к обеду, двигаясь крайне медленно. А в случае наиболее острых приступов не выходил на работу два-три дня, если они не совпадали с выходными. Фру Камилла тщательно следила, чтобы с ним не приключилось какой неприятности, предоставляла подруге заботиться о пончиках и торговле, а сама пеклась о здоровье мужа; пока приступ не стихал, она подходила к дверям на звонок и отвечала по телефону. «Приболел, — говорила она строгим тоном. — Ишиас! Прострел!»
За исключением начального, и самого болезненного, периода, Бьярдни Магнуссон предпочитал вести борьбу с подагрой один на один, раскачивался в кресле или, одетый по-домашнему, медленно ковылял по комнате, покуривая сигарету, и время от времени выпивал для восстановления сил немного скира. Вообще он был смирным, как ягненок, но иной раз ворчал на жену, когда ему не нравился скир, наскучивало сидеть одному, приспичивало позвонить по телефону или вдруг выйти по делам в город. Если его сетования оставались безрезультатными и скир по-прежнему казался пресным, он обыкновенно тихо напевал печальным голосом: «О ерум, ерум, ерум, о квэ мутацио рерум»[129]. Долгий и глубокий сон на просторном супружеском ложе наконец исцелял недуг, освобождая Бьярдни на время от резких мышечных и невралгических болей, а фру Камиллу — от нелегкой задачи следить за выздоровлением больного.
Фру Камилла выполняла эту задачу как настоящая сиделка, расторопная и довольно суровая. До меня не раз доносились ее заявления о том, что, когда она еще молодой девушкой жила в Акюрейри, в приличных домах скир не употребляли. К этому напитку, по ее мнению, можно прибегать в праздники, после застолья, но никак не в одиночестве и не в будни, а уж тем более нельзя лечиться им от ишиаса и прострела. Вероятно, она также полагала, что употребление скира допустимо и во время экспериментов с ловлей лосося, которые ее муженек регулярно дважды за лето проводил вместе с большими начальниками. Я никогда не замечал, чтобы фру Камиллу огорчали его вылазки к заливу Боргар-фьорд или на восток, в Хреппар, хотя она и могла предположить, что он вернется с подагрой, дрожью в коленях, утомленной улыбкой и с одной-единственной рыбешкой или даже без оной.
Мужчина хоть куда! Не могу сказать, что мало его знаю, и все же я проникся к нему любовью.
Обе незамужние дочери Бьярдни Магнуссона были подростками, когда я переехал в их дом: Ловиса, или Лолла, которой шел семнадцатый год, уже стала подкрашиваться по выходным. Она окончила два класса Женской школы. Сестра ее, Маргрьета Йоуханна, которую называли то Грета, то Грета Ханна, только что прошла конфирмацию. Совершив тот проступок, я освободил комнату, сдал ключи Бьярдни Магнуссону и, поклонившись дому, спросил, где находится одна из сестер, собираясь проститься и с ней. Но она уехала кататься на машине со своим приятелем. О другой можно было не спрашивать. Она вышла за какого-то высокопоставленного человека и давно уехала из Рейкьявика. Зато я вспомнил, как она прощалась со мной перед отъездом…
Так вот всё и было.
