— Вот еще, Баурдюр! — перебил он меня, выказывая презрение к своему товарищу по партии. — Не сомневаюсь, вегетарианская пища в умеренном количестве полезна, но Баурдюр никогда бы не протолкнул Эйлифса в восемнадцатую статью, если б Вальтоур не нашел ловкого человека, который провернул все это за кулисами.
Фру Камилла заглянула в комнату, словно недоверчивая медицинская сестра, но, не обнаружив других гостей, кивнула мне и снова прикрыла дверь. Над нами младшая дочь Бьярдни напевала новую модную песенку.
— Может, попросить редактора поговорить с вами? — спросил я.
— Вальтоура? Зачем же? — Бьярдни Магнуссон знал нескольких людей, поддерживающих «Светоч», акционеров «Утренней зари», и при желании мог бы предотвратить этот скандал, это безумие, если бы, гм, нашел в себе мужество лишить Эйлифса удовольствия самовыражаться каждую неделю в печати. С другой стороны, теперь слишком поздно вмешиваться в игру. Ведь Эйлифс уже не отвечает больше за свое призвание.
О саде он не упомянул, а заключил беседу печальным вздохом:
— Не понимаю я этого, Паудль. Никак не могу понять!
Выражение озабоченности не сходило с его лица, пока он не назначил на место Эйлифса двух добросовестных служащих.
Таким образом, «Светоч» некоторое время оказывал определенное влияние на Бьярдни Магнуссона и его делопроизводство, но, разумеется, не так, как подагра или избирательная кампания. Когда приближались парламентские или муниципальные выборы, Бьярдни Магнуссон превращался в истого члена партии, в политика до мозга костей. Но в другое время он старался избегать политических споров и редко ходил на собрания партии. Дома же он никогда не говорил о политике, только напевал или молчал, когда жена рассуждала о тех опасных людях, которых еще с детства привыкла бояться и всегда называла большевиками. Участие Бьярдни Магнуссона в избирательной кампании заключалось вовсе не во вдохновенных речах и газетных статьях, обвинявших противников в тяжких преступлениях, лжи, казнокрадстве, взяточничестве, мошенничестве и государственной измене. Правда, статьи Бьярдни печатались в газете его партии непосредственно перед выборами и были красноречивым свидетельством скромности и благоразумия. В первой половине этих статей говорилось об успехах, достигнутых страной, а вторая половина посвящалась обзору деятельности партии и призывам голосовать за нее. Но, разумеется, ему не требовалось денно и нощно трудиться для того, чтобы сочинять свои статьи. Денно и нощно трудился он над анализом списков избирателей, изучением сторонников партии, координированием пропаганды, обучением многочисленных кадров и сбором голосов в Рейкьявике. И снискал в этой области отличную репутацию. Его память и организаторские способности ценились очень высоко. Коллеги по партии называли его живой картотекой, а противники — главарем реакции. Во время предвыборной кампании телефонные звонки без конца нарушали его покой, даже ночью. Ему хотелось разрешить по телефону трудности всех и каждого. Со столпами партии он разговаривал не как послушный слуга, а как требовательное благотворительное общество: «Нельзя больше тянуть с предоставлением Гисли выгодного кредита на постройку дома»; «Магнусу нужно выхлопотать участок в хорошем месте, а Эйнару — водительские права»; «Бедняга Йоун заслужил работу получше»; «Партия должна позаботиться о вдове Лейфа»; «Необходимо кое-что сделать для тех, кто находится на иждивении города, не говоря уж о престарелых». Кажется, в сорок шестом году у него был шанс попасть в рейкьявикский список парламентских депутатов от своей партии, но, несмотря на упорные уговоры жены, он отказался от выгодного предложения, поскольку был равнодушен к такому успеху. Его предвыборный энтузиазм остывал к моменту подсчета голосов и полностью исчезал к полуночи в день выборов. Утрата интереса к выборам всегда начиналась с песен и радостной встречи со стойкими коллегами по партии и кончалась в одиночестве приступом подагры и тихим пением: «О alte Burschenherrlichkeit, wohin bist du verschwunden?»[128]
«Ишиас», — говорила фру Камилла.
За два года я так и не привык к приступам подагры ее мужа, возникавшим столь же неожиданно, как землетрясения. Мало-помалу я начал обращать внимание на то, что накануне этих приступов Бьярдни никогда не чувствовал слабости. Напротив, он наслаждался бодростью тела и духа, которая, казалось бы, меньше всего свидетельствует о недомогании. В частности, утреннее пение за бритьем несомненно предвещало, что его вот-вот сразит подагра. Песни «Оба Тоурдюра» и «Попрыгунья» указывали, что приступ начнется сегодня же, а другие — например, «Умер Аурдни из Лейры» и «Когда зимой туман спустился» — говорили о том, что приступ случится наутро. Если же он вдобавок заигрывал с прислугой, следовало ожидать очень сильного приступа, который фру Камилла называла прострелом.
