Он встал и осторожно пошел по направлению к темной машине, тускло поблескивавшей на дороге. Ноги его скользили по круглой гальке, сандалии из ремешков не спасали от колючек. Он ощупью влез в машину. Кедры отбрасывали на нее густую тень. Он включил зажигание, посмотрел, сколько осталось бензина: тридцать литров. Можно уехать довольно далеко, во всяком случае до ближайшей колонки. Он нажал на стартер, мотор застучал, словно дождь забарабанил по стеклу. Башир осторожно вывел машину на дорогу.
По обеим сторонам ее, будто почетный караул, стояли высокие прямые кедры. Дорога утопала во тьме. Лучи от фар, казалось, открывают одну за другой трубы огромного органа, они расцвечивали кружево кустарника, клином врезались в чащу, а на поворотах снова отдавали лес тьме. Но вот лучи уткнулись в небо. Машина выехала в долину Зайан, утопавшую в лунном свете. Дорога стала лучше, и Башир уже собрался прибавить скорость. Нога его сильнее начала давить на акселератор, как вдруг резким движением он нажал на тормоз. Пронзительный скрежет нарушил безмятежное молчание ночи. Машина вздрогнула всем корпусом, словно ее свела судорога; колеса, яростно завизжав, остановились.
На заднем сиденье кто-то зашевелился, Башир оглянулся.
— Я лучше сяду вперед, — без всякого предисловия спокойно сказала Итто.
— Что ты здесь делаешь?
— Я знала, что ты уедешь ночью. Никто не видел, как я вышла из палатки и легла здесь.
— Но ведь завтра…
— О! Завтра… ведь все равно я бы уехала… с тобой… одна… с кем-нибудь еще…
— Ты с ума сошла! Ведь теперь у тебя есть муж.
— Ты тоже так думаешь? Что ж! Успокойся, да и вообще напрасно все беспокоятся! Я его не брошу. Через месяц. Нет, через двадцать девять дней я к нему вернусь. Ему хватит меня на всю жизнь… его или мою. Двадцать девять дней! Разве это такая уж высокая цена?.. За всю-то жизнь?..
— Он ведь может тебя бросить!
— Вот было бы хорошо! — сказала она.
Открыв дверцу, Итто пересела вперед. Она забилась в самый угол, подальше от него.
— С тобой ли, с другим ли…
— Тогда уезжай с другим, с другим ты можешь быть счастлива. А со мной…
— Ничего-то ты не знаешь, — ответила она. — Через месяц я все равно вернусь к Рехо… А еду я на процесс.
— На какой процесс?
— Адди-у-Бихи. Суд начинается завтра.
— Откуда ты знаешь?
Она засмеялась:
— У нас об этом все знают. Один ты, иностранец, ничего не знаешь.
— Там будут говорить по-арабски, ты ничего не поймешь.
— Ну и что ж. По радио говорят, что он предатель. Я хочу посмотреть, какие бывают предатели.
— Послушай, нет-нет, сиди спокойно и слушай, что я тебе скажу. Я иностранец, как тот приятель маленькой Махсен. И я тоже уеду в один прекрасный день.
— Все вы уезжаете, — сказала Итто.
— К тому же у меня дела в городе.
— В каком городе? — спросила Итто.
— Ты не знаешь, это далеко отсюда, в Лараше. Так вот, послушай, дай-ка твое пальто. Надень его, вот так! Застегнись! А где твои туфли? Сняла? Надевай. Вот так! Теперь, как большая умная девочка, которая знает, что делает, а не как взбалмошная девчонка, у которой в голове невесть что, ты вылезешь из машины и пойдешь вон туда, — он показал на лес, в сторону Танефнита, — и будешь идти всю дорогу одна, не оборачиваясь и не останавливаясь. Дорогу ты знаешь, ходить тебе не привыкать. Дойдешь до своей палатки. Тихонько-тихонько войдешь в нее. Спокойно заснешь, а завтра утром встанешь… и приготовишь обед отцу с братом, накормишь их, когда они вернутся с работы. И так все двадцать девять дней, а на тридцатый ты наденешь свои самые красивые наряды и станешь женой Рехо-у-Хэри. Если смогу, я тоже приеду посмотреть на твою свадьбу. Все будет хорошо, и ты будешь счастлива. А если ты этого не сделаешь, Итто, мы сейчас же простимся с тобой навсегда.
— Как хорошо ты говоришь! — сказала она. — Только я хочу спать. Все это ты расскажешь мне завтра, когда я проснусь.
Она прижалась к его плечу. Он почувствовал прикосновение ее груди и вскоре уже не мог различить, его это сердце бьется или ее.
— Если замерзнешь, возьми пальто, — сказала она. — Только не гони. Ты ведь никуда не спешишь, а я всегда успею приехать.
Он ничего не сказал, натянул на себя край пальто, обнял Итто за плечи. Их поглотили молчание и мрак, машина, затерявшись в долине, скользила, словно челнок, ведомая, как на привязи, двумя живыми лучами.
— А что мы будем делать все эти двадцать девять дней?
— Не волнуйся, завтра же я сдам тебя каиду Мрирта, и он отправит тебя домой.
— Как ты думаешь, он меня сначала посадит в тюрьму?
— Тебе бы это было полезно.
— Приходи навещать меня в тюрьму. Мне будет не так скучно, если я стану ждать тебя.
— Все это время я буду занят.
— Революцией?
— Это тебя не касается.
Она закрыла глаза и долго молчала, потом сказала:
— Помнишь, что ты говорил мне в Азигзе?
— Нет, я не помню, что я тебе говорил в Азигзе, но, что бы я ни говорил там, забудь об этом.
— Я уже пробовала… Не могу!.. Лучше бы ты ничего не говорил мне.
— А что я тебе сказал в Азигзе?
