Когда как-то недавно мать спросила ее, согласна ли она стать женой Рехо, она ответила: «Да». Очень все тогда удивились. Рехо был молод, некрасив, мал ростом и богат. Она была молодая, высокая, красивая, но бедная девушка. Она отказала уже многим из тех, кто был и красивее, и богаче Рехо. Правда, сказав «да», она потом никогда больше не говорила о Рехо. Однажды она повстречала его на празднике в честь дня рождения вождя Мрирта и была с ним очень приветлива.
— Мне надо ехать к матушке.
— Передай ей обязательно привет, — сказала Туда.
Итто помолчала, потом сказала:
— Как я счастлива, Башир!
Глаза и голос у нее были печальными. Старуха вышла. Моха ушел вслед за ней.
— После мяса да чая хорошо немного отдохнуть, — сказал он. — Спите.
Он нагнулся, чтобы пройти под пологом палатки.
— Слышишь, Моха, нож ты возьмешь, как только он станет мне не нужен, — сказал Башир.
Моха засмеялся, открыв ровный ряд белых, тесно прижатых друг к другу зубов.
Они остались вдвоем, и Итто сказала:
— Мне не хочется спать, я успею выспаться потом.
— Я тоже.
Потихоньку, чуть слышно она запела низким голосом модную песенку: «Ну что ж ты молчишь, мое сердце?» После каждой фразы Итто вздыхала, чтобы набрать воздух, и казалось, будто она всхлипывает. Глаза ее были полузакрыты, ладонью она отбивала такт на красном бархате, прикрывавшем ее колени.
Полузакрытые глаза ее искали в глубине глаз Башира всех этих желанных друзей, чтобы уйти вместе с ними. И не находили их.
Замычал теленок, потянув за веревку, которой были связаны его ноги. Где-то засмеялся Моха. Старая Туда бросила камнем в лаявших собак.
— Дайте людям поспать!
Пальцы Итто тихонько отбивали по коленям ритм. Башир сунул руку под гранатовые подушки. Отблеск лезвия сверкнул на стенах шатра. Костяная рукоятка была гладкой, холодной. Он попробовал рукой лезвие — еще острое. Почти и не притупилось, когда резали мешуи.
Мычал теленок. В приглушенном ворчании собак слышалась едва сдерживаемая ярость.
— А ты, старая, что не спишь? — сказал Моха.
Башир медленно вытер лезвие рукавом своей распахнутой рубахи.
Он взял голову Итто обеими руками, положил ее на подушку. Она покорно подчинялась ему. Как котенок, которого ласкают, вытянулась во всю длину на спине.
— Вот так, — сказал Башир.
Она перестала отбивать ритм, зашептала тихо, так что едва можно было разобрать:
— Ну что ж ты молчишь, мое сердце?
Она не закончила куплета. Увидела, как его бескровные пальцы сжали слоновую кость, как лезвие точно нацелилось сверху вниз, как взгляд Башира ушел куда-то далеко. Он нежно прижался губами к глазам Итто, и под левой грудью, как раз там, где едва билось ее сердце, она услышала прикосновение… Сначала легкое, потом все сильнее, больнее, наконец просто невыносимое. Сама не зная как, она в одно мгновение вырвалась. Встала, руки ее упали как плети, глаза сделались огромными. Башир остался лежать. Вид у него был усталый. Нож тускло поблескивал далеко от него, в углу шатра.
— Ты с ума сошел?
Он поднял на нее тяжелые веки.
— Но ведь это было бы хорошо, — сказал он.
Она растерянно огляделась вокруг. Ее бледное лицо залилось краской. Она слегка дрожала, и от этого ее длинные юбки колыхались. Башир все так же неподвижно лежал на подушках. На улице Моха все напевал песенку Итто: «Ну что ж ты молчишь, мое сердце?»
Она села, положив голову Баширу на плечо, и заплакала. Башир слышал, как она говорила сквозь слезы:
— Прости меня! Я правда этого хотела, но не думала, что это должно случиться сегодня… когда… в тот самый день… накануне моего обручения…
— Это неважно, — сказал он. — Я просто думал, что так будет лучше.
Он взглянул на часы:
— Уже полночь! Тебе пора ехать к матушке.
Она все еще рыдала, прижавшись к его груди. Потом поднялась, неловко, тяжело, словно опьянев от сна. Башир позвал:
— Моха!.. Можешь взять нож… он мне больше не нужен.
