Самое жаркое время дня они провели в Кенифре. Над мостом возвышались слепые стены касбы Моха-у-Хаму, тени от их выщербленных зубцов кружевами отражались в воде. Это отсюда в давние времена старый вождь посылал в бой против воинов покоренных им стран свою конницу. Теперь крепость стала просто конюшней: в базарные дни сюда загоняют скот. Там, где некогда звучали пушечные выстрелы и раздавался победный клич «ю-ю-ю», теперь благоухает навоз.
К вечеру они отправились на озеро Азигза.
— Это далеко? — спросил Башир.
— Да. Там нет никого. Будут только кедры и ты.
Они взобрались на самый гребень хребта, оставив позади груды камней, да и лес остался где-то далеко внизу. Но вдруг на дне тенистой впадины сверкнуло голубое зеркало Азигзы, на берегах его они снова увидели лес.
И никого, только они да кедры. Пастухи, появлявшиеся иногда вдалеке, не останавливаясь, гнали свои стада к лесным чащам. Весь день они слушали хрустальный плеск волн о гальку, пение птиц да эхо своих голосов, перекатывавшееся от одного берега к другому.
Когда они двинулись в обратный путь, солнце уже село. Они устали и всю дорогу молчали. Только у самого Мрирта Башир спросил:
— Куда ты хочешь теперь?
— Теперь я хочу умереть.
Он попытался было засмеяться. Она долго молчала, потом сказала:
— Ты нашел лекарство?
— Какое лекарство?
— Для Махсен.
— Как она себя чувствует? — спросил Башир.
— Это не только для нее. Мне оно тоже теперь понадобится.
— Что?
— Знаешь, как говорит Махсен? — сказала Итто. — Она говорит: «Они уходят, оставляют это на память и уходят, и даже не хотят посмотреть, каким он будет и будет ли похож на них».
Наступила ночь.
— Я могу отвезти тебя в Айн-Лёх, — сказал Башир.
— А что мне делать в Айн-Лёхе? Да и завтра я тогда не успею вовремя.
— А куда тебе надо завтра? Я тебя отвезу.
— К матери… на праздник… это высоко… в горах, там, где начинается Ум-эр-Ребия.
Она показала куда-то в темноту, в сторону юга.
— На какой праздник? — спросил Башир.
— Завтра… у истоков Ум-эр-Ребии будут праздновать мое обручение.
— Ты что, с ума сошла?
— Нисколько. Ведь замуж выходят самые разумные девушки. Завтра я стану невестой Рехо… а через месяц мы поженимся.
— И ты разгуливаешь по дорогам накануне своего обручения?
— Завтра я обручусь с Рехо, а сегодня… сегодня мой праздник с тобой.
Правой рукой он схватил ее волосы и осторожно запрокинул ей голову, повернув лицом к себе. Машину он вел левой рукой. Положив голову Итто на руль, он долго-долго целовал ее губы.
— Хочешь меня? — спросила она.
— Не сейчас, а ты?
— Я слишком тебя люблю, чтобы желать тебя.
Он чуть не врезался в дорожный столб, потом в другой. Машина резко свернула в сторону и сползла с дороги. Башир осторожно вывел ее обратно. Колеса снова зашептали что-то свое, тихое. Башир посмотрел на Итто. Она и не шелохнулась.
— Вот было бы хорошо! — сказала она.
— Я сейчас же отвезу тебя домой, к матери.
— Да, но по дороге мне надо навестить мою тетушку, ее зовут Туда, и ее сына, его зовут Моха. Поужинаем у них.
Проселочная дорога, которая вела к тетушке Туде, была довольно сносной, но потом все чаще стали попадаться каменистые завалы, ямы и рытвины. Тетушка жила над Танефнитом.
Моха зарезал для гостей барана.
Сначала Итто ничего не ела, потом, заразившись аппетитом Башира, взялась за мешуи[69] и соус, приправленный шафраном, с удовольствием отведала жирной курятины. Баранину она резала тем самым ножом с широким коротким лезвием, что подарил им охотник.
— Таким ножом хорошо резать. Он разрезает мясо до самой кости, — сказал Моха, и белые зубы его обнажились в улыбке.
Башир только что наточил нож, от одного его прикосновения с руки слетали волосы.
— Ну и остер нож, — сказал Моха. — Барану, которого будут резать таким ножом, не придется мучиться, он не успеет почувствовать боли.
Чай был крепкий, горячий и очень сладкий, в меру приправленный душистой мятой. Закрыв глаза, Башир машинально подносил горячий стакан к губам, казалось, он был бездонным: Моха не переставая наполнял его. Итто, сидевшая слева от Башира, тоже пила чай. Время от времени она повторяла:
— Мне надо ехать к матушке.
— Передай ей привет, — говорила Туда, — твоя мать прекрасная женщина.
Открывая глаза, Башир видел, как старая Туда моет посуду — медленными заученными движениями, как человек, всю жизнь только этим и занимавшийся: тарелки, миски, ложки, потом и нож с рукояткой из слоновой кости. Она старательно отскребла и вычистила его, вытерла насухо.
— Дай-ка мне нож, — сказал ей Башир.
Он сунул его под груду бархатных подушек гранатового цвета и положил на них голову.
Моха не сводил с него глаз — ему очень нравился нож.
— Я отдам его тебе, — сказал Башир, — как только он станет мне не нужен… завтра или послезавтра…
— Мне надо ехать к матушке, — сказала Итто.
— Передай ей привет, — сказала Туда, — твоя мать прекрасная женщина.
Родители жениха Итто должны были приехать на другой день в их шатер, привезти ей положенные по обычаю подарки, посмотреть на нее и договориться об условиях свадьбы.
