Вслед за мужчинами настал черед женщин идти на допрос. Фарруджу вызвали лишь на рассвете. Она почти обрадовалась этому. В шкафу было нечем дышать, у нее ужасно болели ноги, бока, колени, потому что там едва хватало места, чтобы стоять, а ей страшно хотелось спать.
Тайеб толкнул ее к лестнице. Дойдя до третьей ступеньки, Фарруджа хотела перешагнуть ее, зная, что она сломана. Тайеб схватил ее за полу платья.
— Ставь ногу на ступеньку, — сказал он, — теперь она есть.
Фарруджа уцепилась за руку Тайеба, чтобы не упасть: третья ступенька оказалась мягкой. Фарруджа не могла понять почему. Выйдя из темноты на свет, она точно ослепла. Тайеб загоготал:
— Вот видишь, Фарруджа, башка у меня варит, я так о вас забочусь! Ведь не было тут ступеньки. И я положил вместо нее моего собственного кузена, милого кузена Моханда, чтобы вы по нему ходили. Он лежит здесь уже больше часа, и вам не нужно прыгать, вы не валитесь теперь вниз, рискуя сломать себе шею. И ведь как просто! Наступишь на моего кузена — и шагай дальше! Ваше счастье, что я о вас забочусь. Ах! И что только с вами станется, люди Талы, когда меня у вас не будет?
Она оглядела комнату, в которую ее привел Тайеб. Нет, здесь не было ни оголенных электрических проводов, ни ванны для пыток, только две толстые фаянсовые миски: в одной соль, в другой какая-то пенистая жидкость — наверно, мыльная вода. За длинным столом под сильной лампой — капитан. У двери — маленький солдат с немецкой овчаркой на поводке.
Тайеб вытолкнул Фарруджу на середину комнаты.
Капитан сказал:
— Это сестра Белаида, ты с ней потише.
— Это сестра Али, господин капитан.
Капитан ограничился только тем, что допрашивал ее. А по лицу ее бил Тайеб. Она с трудом различала все вокруг и не могла разглядеть капитана из-за большой лампы, которая висела у него над головой.
Сначала она очень внимательно относилась к тому, что говорила. Пока Тайеб переводил, а белобрысый писарь строчил под диктовку капитана, у нее было время сообразить и приготовиться к ответу. Партизаны, офицер ОПА в Тале, тайники, связь, сбор взносов — она все отрицала. «Я женщина, в школу никогда не ходила, война — это мужское дело!»
У нее опять заболели ноги, бока, живот. Глаза слезились: слишком яркий свет лампы слепил ее. Ей казалось, что она вот-вот упадет.
— Можно мне сесть? — спросила она.
Тайеб ударил ее по лицу. Капитан равнодушно сказал:
— Нет. — Он играл своим большим пистолетом, направляя время от времени его дуло в сторону Фарруджи.
Допрос затянулся. Фарруджа уже не совсем ясно понимала, что она говорит; по нескольку раз ей задавали одни и те же вопросы, и она не знала, не противоречит ли она самой себе. Чтобы покончить со всем этим, ей хотелось крикнуть: «Да! Да! Я связная! Это я доставляю донесения, деньги и оружие партизанам. В Тале пять тайников, куда приходят прятаться наши солдаты из лесу, там полно оружия и боеприпасов. Один из тайников в моем доме, за стенным шкафом».
Под конец она уже ничего не видела, и голос капитана доносился, казалось, издалека, за много километров отсюда, где качалась слепившая ее жестоким белым светом лампа.
— Амируш… Смотри на лампу… Где Амируш?.. На лампу… Когда пройдет Амируш… Амируш… Амируш… На лампу… Где пройдет Амируш?..
Когда все кончилось и Тайеб швырнул ее к двери, она чуть было не растянулась на полу.
На улице рассвело. Смолкли голоса последних петухов.
— Где Уиза? — спросила она Тайеба.
— В водоеме! Там и сдохнет. Твою дочь так рвало, что вывернуло ей все кишки.
Они шли к подвалу. Теперь Фарруджа могла все разглядеть. Она начала спускаться по лестнице и снова хотела перешагнуть через третью ступеньку, но Тайеб больно рванул ее за руку.
— Ты что, забыла ступеньку?
Белый бурнус Моханда стал грязно-серым и цветом едва отличался теперь от лестницы.
— Это очень удобно. Посмотри, как я пройду!
Он встал на «ступеньку». Моханд Саид пристально, не моргая смотрел на него.
— О! Этот ненавидящий взгляд! — сказал Тайеб. — Я так люблю читать ненависть в твоих глазах, мой милый кузен… Что поделаешь! Здесь тебе не Панама, здесь Алжир, Алжир в войне. Сколько ты здесь лежишь? Не больше часа? А в глазах у тебя уже накопились тонны ненависти… Впрочем, тебе везет… Меня-то всю жизнь топтали ногами, и я… помнишь?.. Я еще спасибо говорил!.. А?.. Что ты на это скажешь?
Моханд продолжал пристально смотреть на него.
— Неосторожно так глядеть, кузен Моханд, очень неосторожно… На твоем месте я бы отвернулся…
Фарруджа почувствовала, как у нее опять комок подкатил к горлу, но ее так перед этим рвало, что ничего уже не осталось. И опять у нее потемнело в глазах. Вдруг Тайеб бросился на Моханда, поднял его. Он избивал его кулаками, приговаривая:
— Хватит, raus[79]! Пошел вон! Насмотрелся я на бессильную ненависть твоих глаз… Raus! Убирайтесь отсюда оба.
Он столкнул их в подвал.
