«Готов спорить, что ты все еще ищешь и все еще не нашел… что семилетие слез ручьями, смертей навалом, героизма в эпическом стиле, пыток, исчерпавших весь запас страдания и эпитетов к нему, семилетие экзальтации, достигшей последнего предела человеческих сил, ничему тебя не научило. Ты по-прежнему ищешь рай среди звезд и ангелов. А его на глазах у тебя день за днем возводят люди, у которых только и есть что упрямая надежда, руки в мозолях, безумный взгляд и твердый расчет. Брось искать: ты из тех, для кого нет рая, кроме потерянного. И не говори, что это такой же неисправимый дефект твоего организма, как у другого культя вместо руки или чахотка. Теперь уж почти не осталось болезней, от которых, если захотеть, нельзя было бы вылечиться (и это говорю я…), и, уж коли лошадиная доза проглоченного тобой лекарства не вылечила тебя от этой хвори, значит, то, что для нас — яд, для тебя — яство. Смирись и задай себе этот вопрос, даже если подобное предположение и кажется тебе оскорбительным. Ты задыхался при старом порядке, но, поскольку ты все-таки дышал, хоть и с большим трудом, твои легкие приспособились к этому воздуху, и, как алкоголик, который знает, что каждый день, каждый новый глоток приближает его к смерти, но который, как только его лишают спиртного, становится невменяемым, так и ты уже не можешь существовать ни в прежней отравленной атмосфере, ни вне ее. Нервы твои и сосуды, твои порывы и гордость отмирали по мере того, как сужалось дарованное тебе пространство. Желания твои ограничены длиной цепи, на которую ты посажен, ты любишь укрощенным сердцем, небо твое — это убогий грязно-голубой горизонт, но и до него тебя уже не могут донести твои изломанные крылья. Тебя уже не огорчает, что от мечты твоей остались только клочья, ты говоришь себе, что тебя одолевают сомнения, что ты к чему-то стремишься, а вдруг это всего-навсего бессилие, эгоизм или изношенность? А? Что тогда?
Потому что в конечном счете… на все вопросы, которые могут у тебя возникнуть, Маркс уже ответил… Ладно! Так и быть. Уволю тебя от еще одной лекции по марксизму, я так часто и много говорил тебе о нем, что ты должен уже знать его наизусть!
Ах да, еще одна деталь… Вот уже два месяца, как я в лазарете… Доктор и сестры очень милы и очень стараются скрыть от меня, что скоро мне конец… Очень скоро!.. Ну да я ведь знал, что не дотяну до конца… Это было бы слишком хорошо!.. Итак, я ее не увижу, вашу Независимость… Но я ухожу с ее образом в сердце… и оставляю тебя здесь. Быть тебе моим душеприказчиком. Оставляю тебе мою ярость, мою изуродованную — несправедливо — волю, мое требование построить наконец Город Людей… Если ты предашь меня, ты будешь просто подонком… Жаль, что я не верю в потустороннюю жизнь, обещанную твоими марабутами: я бы дождался там тебя и потребовал бы отчета… Отцу моему объясни, что, если его род умрет вместе со мной, это не самое главное… Главное — это то, ради чего я умираю… Ну да ладно, больше не могу. Буквы плывут перед глазами… Что ж, прощай, Башир!
P. S. Я попрошу у властей лагеря пропустить это письмо. Оно последнее. На те восемь, что я послал тебе до этого, ты не ответил! Привет!»
