Женщин отпустили через пять дней. Словно пчелы из одного улья, они сгрудились робкой кучкой и засеменили домой. Шли они молча, страшась повстречать на дороге мужчин, которые могли бы увидеть их в таком состоянии. Друг на друга они тоже старались не смотреть, так им было стыдно. Шли гуськом, опустив головы. Некоторые пытались хоть как-то прикрыться лохмотьями своих разорванных платьев.
Фарруджа отделалась лишь несколькими пощечинами Тайеба и ударом приклада за то, что как одержимая принялась однажды стучать в дверь своего шкафа изнутри.
В центре группы шла жена Тайеба и все причитала:
— У, негодяй проклятый! Негодяй, негодяем и сдохнешь!.. Я-то тебя знаю, до самой смерти не стать тебе человеком, как другие люди… Если уж нет мне другой доли, как жить с недругом мусульман, пусть я лучше умру!..
Остальные слушали ее и ничего не говорили.
Когда они добрели до того места, где Тайеб бросил ребенка, Тасадит остановилась. Она посмотрела на дорогу, вверх, вниз, словно надеялась найти своего маленького, потом вдруг закружилась на месте как юла, сначала медленно, потом все быстрее, все стремительнее и замерла, уронив руки, потом расхохоталась.
— Значит, все! Теперь-то ты уж не побежишь за мной, не станешь приставать, как противная муха, не полезешь ко мне на шею, не будешь липнуть, как клоп. Наконец-то избавилась я от тебя. Вот благодать-то! Ты сосал мою кровь, мою грудь, мозг моих костей, всю жизнь из меня высасывал. Только я собиралась спать, ты начинал орать. У а! У а! — Она заплакала, как плачут дети! — Если я собиралась уходить, ты цеплялся за мою юбку и ревел. — Она снова изобразила, как он плакал. — Когда ты хотел есть, ты кусал мою грудь, потому что у меня не хватало молока. — Она нагнулась к своей груди под платьем и сделала вид, будто злобно кусает ее. Она изобразила это один, два, десять раз, потом, обнажив белую грудь, стала показывать ее всем женщинам по очереди. — Глядите, сестры, глядите, вот что он кусал, всю меня искусал до крови. Вот глупый! Да разве он не знает, что надо есть, чтобы в груди было молоко? А кто же, кто, я вас спрашиваю, даст мне поесть? Отец-то его погиб… а у меня больше никого и нет!.. И он… он тоже умер.
Она показала пальцем на дорогу.
— Он же был здесь и, как всегда, ревел! Ведь он думал, что с ним мать… А теперь все кончено, кончено, кончено!..
Она разразилась безумным хохотом, от которого у нее перехватило дыхание и началась страшная, до слез икота. Потом она начала вдруг всхлипывать и уже по-настоящему разрыдалась. Женщины окружили ее и тихонько начали уговаривать, как уговаривают больного. Фарруджа обняла ее за плечи.
— Пойдем, пойдем, Тасадит, сестра моя, пойдем в деревню.
На пути в III вилайю Башир должен был еще раз побывать в столице, в одном из гаражей, где была явочная квартира. Небольшой грузовичок для перевозки овощей, на котором он ехал, отчаянно гремел всем своим железом. Башир, сидевший в кабине, притворялся, что дремлет. Фальшивая борода и усы делали его гораздо старше. Тюрбан, надвинутый на лоб, ужасно мешал, и ему все время хотелось его сбросить. Город, весь в огнях, медленно приближался. Он если и не стал красивее, то выглядел по крайней мере более современным: в нем появились большие здания, которые, согласно плану Константины[80], строились повсюду в изобилии.
— Давай проедем через Эль-Биар, — сказал Башир шоферу.
— Поедем куда хочешь, хоть в центральный полицейский комиссариат, если это тебе улыбается.
— У меня дело в Эль-Биаре… Минут на пять.
— Да оставайся хоть на всю ночь. Мне-то что.
Башир никогда не видел подобного скопления машин. Половина из автомобилей были военные.
— Неужели кто-нибудь может заметить нас в такой неразберихе?
— Да они все до одного шпики, — сказал шофер.
Башир попросил его остановиться подальше от дома. К этому времени Клод обычно уже возвращалась домой…
Улица почти не изменилась. Те же витрины, да и лица все те же. На стенах ярко-красные или черные надписи: «От Дюнкерка до Таманрасета Франция не дремлет», «Средиземное море пересекает Францию», «Франция созидает — феллага разрушает», «Франция здесь останется».
Окна его квартиры были закрыты. Он огляделся по сторонам — нет, никто не обращал на него внимания. Он вошел в подъезд, поднялся на второй этаж, позвонил. Никого! Он ждал, что сосед, страховой агент, выйдет на площадку, но в щели под дверью света не было, и ничего не было слышно.
Башир снова спустился вниз. В подъезде на почтовом ящике все еще была его фамилия, а рядом — имя Клод. Он открыл ящик. Счета за воду, за электричество, медицинские проспекты, листовки, распространяемые французской армией, и два письма, только два!
Первое было от Клод.
