Да, все это ребята станут говорить вслух, «на публику». Но в глубине души будут надеяться, а то, чего доброго, и потребуют, чтобы Мурад забрал свое заявление обратно, ибо в сокровенных тайниках их сердец затаился страх, они, должно быть, боятся, как бы его отъезд не пробудил в их душе все те голоса, которые они всеми силами пытаются заглушить. Если в понедельник или, еще лучше, в тот же вечер он вернется к ним с какой-нибудь чепуховой заметкой на пятнадцать строк, они готовы будут устроить праздник по этому поводу. Слава тебе господи! Голод, страх или малодушие заставили блудного сына вернуться к привычной кормушке. Это свидетельствует о том, что у него нет другого выхода. Несостоявшийся уход — это всего лишь мимолетное заблуждение, ошибка. А истина — в кормушке.
Но приятели ошибались. Если исходить из этого, то Мурад с таким же успехом мог бы жениться, наплодить, подобно другим, детей и, как все другие, бросить их на улицу, не обращая внимания на истошные крики матери, у которой бесконечные беременности, пеленки, ежедневный кускус и неизменное покрывало, сросшееся с ее кожей, потому что она не могла показаться с открытым лицом на улице, убили все мечты задолго до того, как истощилась ее жизнь. В тридцать лет она превратится в женщину без возраста… без лица… останется только бессильная ярость в голосе, срывающемся на пронзительных нотах, когда она исступленно будет звать своих сыновей: едва дождавшись рассвета, они спешат за порог, который сама она не смеет переступить и которому до самой смерти суждено стоять неодолимой преградой между нею и жизнью; подумать только, в четыре года они уже умеют презирать, быть жестокими, гнусными, как и полагается мужчинам.
Мурад мог бы поступить в какое-нибудь министерство, работать там на совесть или брать взятки, ловить рыбку в мутной воде или просто на удочку, слоняться без дела по улицам, вообще жить, любить… только бы убить время, заполнить пустоту, — но все это ему было не по вкусу.
У него оставалось немногим больше месяца, чтобы разделаться с последними долгами: принять в редакции двух шибко независимых представителей Квебека, направленных сюда партией, съездить — чистая слабость! — в деревню попрощаться с матерью и, главное, совершить путешествие в Сахару вместе с Амалией, которой газета, где она работает, поручила подготовить материалы о нефтедобыче. К моменту их возвращения Амалия завершит переход через пустыню, а в его жизни закончится переходный этап. Затем они отправятся в путь, быть может, даже на одном самолете: она — возвращаясь в родные края, он — покидая родину.
И причиной тому — ничтожное происшествие. На этой неделе нечего было ставить в номер на полосу, посвященную культурной жизни (за эту рубрику отвечал Мурад), но так бывало не раз.
Если в этой области на территории республики ничего не происходило, то Мурад-то тут ни при чем. Выход из положения обычно находили, обращаясь к зарубежным событиям: просто невероятно, сколько всего происходило за одну только неделю за границей. Однако в последнее время в газету все чаще стали приходить письма вроде этого: «Я ничего не имею против Маркизских островов, но почему вы не пишете о том, что происходит у нас?»
И на сей раз Камель был непреклонен:
— Мне нужен многотомный роман о какой-нибудь выставке марионеток, но только непременно наших, и никаких пятнадцати строк, пусть даже гениальных, о последнем фильме Феллини.
— Очень мило, — сказал Мурад, — только не могу же я сам выдумать какое-нибудь событие.
— Придется обратиться к запаснику, — заметил Серж.
Запасником, или, как его еще называли в газете, Гимом, был Джамель Стамбули; в редакционном портфеле всегда имелись на случай острой необходимости одна-две его статьи. С Джамелем можно было жить спокойно. Ну, прежде всего, каждому было ясно, что его статьи читались лишь небольшим числом рьяных поклонников да некоторыми иностранцами: по причине высоких материй, о которых там шла речь, средний читатель сразу терялся. Гим — это было сокращение от прозвища Гигант Мысли. Джамель это знал и нисколько не обижался; он сам говорил, что пишет для the happy few[86], что же касается остальных… Широким жестом он решительно отметал их.
Гим пользовался методом шаманов: приобщал своих читателей к таинству транса. Его выводили из себя мелочные, как он презрительно именовал их, доказательства. Сам он шел к цели напрямик, не давая опомниться ни себе, ни читателям. Мир Гима был сродни колдовским заклинаниям и изобиловал смелыми определениями. Почта, которая приходила на каждую из его статей, делилась на две равные части, уподобляясь добру и злу в манихействе: часть писем выражала яростное возмущение, другая — столь же ярое почитание, все остальное исключалось.
