Бадди, как и отца, звали Вирджиниус, хотя маловероятно, что это было известно кому-нибудь за пределами семьи и военного министерства. Семнадцати лет он убежал из дому и вступил добровольцем в армию; в сборном пехотном лагере в штате Арканзас, куда он был отправлен, один новобранец как-то назвал его Вирдж[8], за что Бадди методически и беззлобно колотил его в течение семи минут; при погрузке на суда в порту Нью-Джерси другой солдат сделал то же самое, и Бадди отколотил и его — опять же методически, основательно и беззлобно. В Европе, все еще повинуясь глубоким, хотя и несложным побуждениям своей натуры, Бадди ухитрился, быть может и непреднамеренно, совершить нечто такое, что, по свидетельству начальства, сильно досадило неприятелю, и за это получил свой, как он выражался, амулет. Что именно он сделал — никто никакими силами не мог заставить его рассказать, и эта побрякушка не только не задобрила отца, разгневанного тем, что сын его вступил в федеральную армию, но, наоборот, еще больше подлила масла в огонь и потому коротала свой жалкий век среди скудных пожитков Бадди, а о его военной карьере в семейном кругу никогда не упоминали. И теперь, как обычно, Бадди притулился на корточках спиною к огню, обняв руками колени, и все они, сидя вокруг очага, готовились выпить на сон грядущий по стаканчику пунша и мирно беседовали о рождестве.
— Индейка! — с великолепным презрением проворчал старик. — Полный сарай опоссумов, полный лес белок, полная река уток, полная коптильня окороков, а вам, ребята, непременно приспичило ехать в город покупать к рождественскому обеду индейку.
— Рождество не в рождество, если человек будет есть все то же самое, что и каждый день, — мягко возразил ему Джексон.
— Вы, ребята, просто ищете предлог, чтобы съездить в город, проболтаться целый день без дела, да еще и деньги потратить, — сердито отвечал старик. — Я справлял рождество много больше тебя, парень, и могу тебе сказать, что с покупной едой это и вовсе не рождество.
— А как же те, кто всегда в городе живет? Послушать тебя, так у них совсем рождества никакого не бывает.
— Значит, не заслужили, — отрезал старик. — И то сказать — живут на клочке два на четыре, вплотную к соседнему заднему крыльцу, и едят из консервных банок.
— Ну а вдруг они все бросят город, приедут сюда да захватят землю, вот тогда посмотрим, что отец будет говорить, — сказал Стюарт. — Ты бы, отец, и вовсе тут жить не мог, если б весь народ в городе на привязи не сидел, и тебе это отлично известно.
— Покупать индейку! — с глубоким омерзением повторил мистер Маккалем. — Покупать в лавке! Я еще помню времена, когда я брал ружье, выходил из этой самой двери и через полчаса приносил домой индюка. А еще через час — так и целую оленью тушу. Да что там говорить, вы, братцы, никакого понятия о рождестве не имеете. Вы только и знаете, что витрины в лавке, где выставлены кокосовые орехи, хлопушки этих янки и всякая прочая дребедень.
— Да, сэр, — сказал Рейф, подмигнув Баярду. — Когда генерал Ли сдался, это была величайшая ошибка человечества. Страна до сих пор не может этого пережить.
Старик сердито фыркнул.
— Будь я проклят, если я не вырастил целую ораву самых растреклятых умников на свете! Ничего им не могу сказать, ничему не могу их научить, не могу даже сидеть перед своим же собственным очагом, чтобы вся их банда не толковала мне, как управлять этой распроклятой страной. Вот что, ребята, ступайте-ка вы спать.
На рассвете Джексон, Рейф, Стюарт и Ли отправились на повозке в город. Никто из них не обмолвился ни словом, не выказал ни малейшего любопытства по поводу того, застанут ли они Баярда вечером, когда вернутся домой, или встретятся с ним еще года через три. А Баярд стоял на побелевшем от изморози крыльце, курил сигарету на прохладной яркой заре, смотрел вслед повозке, на которой сидели четыре закутанные фигуры, и думал о том, будет ли это опять года через три или вообще никогда. Собаки вышли на крыльцо и топтались вокруг него, и он опустил руку в кучу холодных, как ледяшки, носок и высунутых теплых языков, а сам глядел на деревья, из-за которых доносилось сухое дребезжанье повозки, гулко разносившееся в тишине ясного раннего утра.
— Вы готовы? — раздался у него за спиной голос Бадди, и, повернувшись, Баярд взял прислоненное к стене ружье. Собаки возились вокруг, с радостным визгом вдыхая морозный воздух, но Бадди отвел их к конуре, втолкнул в нее и, невзирая на их изумленные протесты, запер за ними дверь. Из другой конуры он выпустил молодого пойнтера Дэна. Позади по-прежнему раздавались недоуменные гневные голоса гончих.
До полудня они бродили по распаханным полям и по лесным опушкам. Мороза уже не было, воздух потеплел в мягкой безветренной истоме, и среди зарослей шиповника они дважды вспугнули птицу-кардинала, которая стрелою алого пламени молниеносно взмыла в высоту. Наконец Баярд, не мигая, поднял глаза к солнцу.
— Мне пора возвращаться, Бадди. После полудня я поеду домой.
— Ладно, — не возражая, согласился Бадди и подозвал собаку. — Приезжайте в будущем месяце.
