— Да, он был настоящий охотник, — согласился Джексон. — Он бы даже и от Бадди не отстал.
— Джон был замечательный парень, — сказал старик.
— Да, сэр, — подтвердил Джексон, — и к тому же очень добрый. Генри говорит, что он всегда привозил какой-нибудь подарок из лавки Мэнди и ребятам.
— Он никогда не скулил на охоте, — сказал Стюарт, — ни в дождь, ни в холод, даже когда он был еще совсем мальчишкой, с этой своей одностволкой, которую он купил на свои собственные деньги; у нее была такая отдача, что при каждом выстреле она сильно толкала его в плечо. И все равно он всегда охотился с нею, а не с тем старым ружьем, что полковник ему подарил, потому что он сам скопил на нее деньги и сам ее покупал.
— Да, — подтвердил Джексон, — если человек сам чего-то добился, то уж, конечно, он должен этому радоваться.
— Вот уж кто любил петь и горланить, — сказал мистер Маккалем. — Бывало, всю дичь на десять миль вокруг распугает. Помню, как-то вечером вскакивает он на лошадь, мчится к Сэмсонову мосту, и вдруг — мы и оглянуться не успели, а уж он с этой лисицей сидит на бревне, плывет вниз по течению и во все горло песни распевает.
— Да, это похоже на Джонни, — согласился Джексон. — Вот уж кто умел из всего делать праздник.
— Он был замечательный парень, — повторил мистер Маккалем.
— Тише!
Собаки опять залаяли где-то внизу, в темноте. Лай проплыл по холодному воздуху, прокатился глухим эхом, которое снова и снова повторяло этот звук до тех пор, пока источник его затерялся в неведомой дали, и казалось, будто сама земля обрела наконец свой голос — торжественный и печальный, полный щемящего сожаленья.
До рождества оставалось два дня, и после ужина все снова сидели у очага, и старый Генерал снова дремал у ног своего хозяина. Назавтра, в сочельник, повозка должна была ехать в город, и, хотя Маккалемы со свойственным им неизменным гостеприимством ни слова не сказали Баярду об его отъезде, он понимал, что это само собою разумеется — ведь чтоб попасть на рождество домой, он должен завтра уехать, и, поскольку он сам об этом не заикался, все удивлялись и немного недоумевали.
Было опять холодно, и в студеном воздухе горящие поленья подпрыгивали и трещали, рассыпая сердитые искры и выстреливая на пол тлеющие угольки, которые тут же заглушал чей-нибудь ленивый сапог, и Баярд дремал у очага, расслабив усталые мышцы в нарастающих волнах жара, словно в теплой ванне, и его упрямое бессонное сердце тоже на время поддавалось дремоте. Завтра будет достаточно времени, чтобы решить, ехать ему домой или нет. Может, он просто останется, даже не пытаясь что-либо объяснять, чего, впрочем, никто и не потребует. Но потом он вспомнил, что Ли, Рейф да и каждый, кто поедет в город, будут разговаривать с людьми и узнают то, о чем у него не хватило смелости им рассказать.
Бадди выбрался из темного угла и сидел теперь на корточках в центре полукруга, спиной к огню, обняв руками колени, совершенно неподвижно, словно демонстрируя свою способность бесконечно и неустанно сидеть на собственных пятках. Бадди был младшим в семье, ему было всего двадцать. Мать его была второй женой старика, и его светло-карие глаза и рыжеватый густой ежик на круглой голове резко выделялись среди черных глаз и волос остальных братьев. Но старик отчеканил черты младшего сына так же четко, как черты всех остальных, и, несмотря на молодость, лицо его было таким же резко очерченным, сдержанным и суровым, с таким же орлиным профилем, разве только кожа была понежнее и на щеках играл яркий румянец.
Остальные были среднего роста или еще ниже — невзрачный, бесцветный и тощий Джексон, невозмутимые крепыши Генри и Рейф (полное имя последнего было Рафаэль Семз), уравновешенный, коренастый и мускулистый Стюарт, горячий, неугомонный, сухощавый Ли; и один только Бадди, высокий и стройный, как молодое деревце, был под стать родителю, который нес свои семьдесят семь лет с такой легкостью, с какою носят тонкий невесомый плащ. «Вот долговязый бездельник, — с добродушной усмешкой говаривал старик. — Худой как жердь, и куда только девается все, что он ест?» И все молча смотрели на длинного, словно складной нож, Бадди с одной и той же мыслью — мыслью, которую каждый считал своей и никогда не высказывал вслух, — что Бадди когда-нибудь женится и продолжит их род.
