Мисс Дженни немного постояла, погрузившись в раздумье, — стройная прямая фигура в черном шелковом платье и неизменной черной шляпке. Ветер долгими вздохами шелестел в кедрах, и ровные, как удары пульса, в солнечном воздухе снова и снова раздавались заунывные стенанья голубей. Айсом пришел за последней охапкою мертвых цветов; и, окидывая взором мраморные дали, на которые уже легли полуденные тени, она заметила стайку ребятишек — чувствуя себя несколько стесненно в ярких воскресных нарядах, они тихонько резвились среди спокойных мертвецов. Что ж, это был наконец последний. Теперь все они собрались на торжественный конклав среди угасших отзвуков их необузданных страстей, средь праха, спокойно разлагающегося под сенью языческих символов их тщеславия и высеченных в долготерпеливом камне жестов, и, вспомнив, как Нарцисса однажды говорила о мире без мужчин, она подумала, что не там ли уж находится путь к миру и расположена обитель тишины, но полной уверенности в этом у нее не было.
Айсом вернулся, и, когда они двинулись к выходу, мисс Дженни услышала, что ее зовет доктор Пибоди. Он, как всегда, был в неизменных брюках из черного сукна, в лоснящемся альпаковом пальто и в бесформенной панаме. Его сопровождал сын.
— Как живешь, мальчик? — спросила мисс Дженни, протягивая руку молодому Люшу.
У него были резкие, грубые черты, подстриженные ежиком прямые черные волосы, спокойные карие глаза и большой рот, однако некрасивое, скуластое, доброе, насмешливое лицо сразу внушало доверие. Он был очень худ, небрежно одет, руки у него были огромные и костлявые, но этими руками он с ловкостью охотника, снимающего шкурку с белки, и с проворством фокусника делал тончайшие хирургические операции. Он жил в Нью-Йорке, где работал в клинике знаменитого хирурга, и раз, а то и два раза в год ехал тридцать шесть часов поездом, чтобы провести двадцать часов с отцом (все это время они днем гуляли по городу или разъезжали по окрестностям на старой покосившейся пролетке, а ночью сидели на веранде или у камина и беседовали), потом снова садился в поезд и через девяносто два часа после отъезда из Нью-Йорка был уже снова в своей клинике. Ему было тридцать лет, он был единственным сыном женщины, за которой доктор Пибоди четырнадцать лет ухаживал, прежде чем смог на ней жениться. Это было в то время, когда он прописывал лекарства и ампутировал конечности жителям всего округа, объезжая его на пролетке; часто после года разлуки он отправлялся за сорок миль к ней на свидание, но по дороге его перехватывали с просьбой принять роды или вправить вывихнутый сустав, и ей приходилось еще год довольствоваться наспех нацарапанной запиской.
— Значит, ты снова приехал домой? — спросила мисс Дженни.
— Да, мэм, и нашел вас такой же бодрой и прекрасной, как всегда.
— У Дженни такой скверный характер, что когда-нибудь он ее высушит и она просто улетучится, — сказал доктор Пибоди.
— Вы же знаете, что я никогда не обращаюсь к вам, если плохо себя чувствую, — отпарировала мисс Дженни и, повернувшись к молодому Люшу, добавила: — А ты, конечно, ринешься назад на первом же поезде?
— Да, мэм, боюсь, что так. Я еще не получил настоящего отпуска.
— Ну, если так будет продолжаться, тебе придется провести его уже в богадельне. Почему бы вам обоим не приехать пообедать, чтоб он мог взглянуть на мальчика?
— Я бы с удовольствием, — отвечал молодой Люш, — но, поскольку у меня нет времени делать все, что я хочу, я попросту решил не делать ничего. К тому же сегодня вечером мы идем ловить рыбу.
— Да, — вставил отец, — и резать хорошую рыбу перочинным ножом, чтобы узнать, почему она плавает. Знаете, чем он занимался сегодня утром? Схватил того пса, которого Эйб поранил прошлой зимой, и так быстро разрезал ему лапу и поставил на место все связки и жилы, что не только Эйб, но даже и сам пес не понял, что он собирается делать, и даже залаять не успел. Ты только забыл заглянуть поглубже и посмотреть, есть ли у него душа.
— Вполне возможно, что она у него как раз и есть, — невозмутимо отозвался молодой Люш. — Доктор Страуд производит опыты с электричеством, и он утверждает, что душа…
— Чепуха! — перебила его мисс Дженни. — Дайте ему лучше банку мази Вилла Фолза, пусть отвезет ее своему шефу. Однако мне пора, — добавила она, посмотрев на солнце. — Если вы не желаете приехать на обед…
— Спасибо, мэм, — отвечал молодой Люш.
— Я привез его сюда показать эту вашу коллекцию. Мы не знали, что у нас настолько голодный вид, — заметил его отец.
— Как угодно, — ответила мисс Дженни и пошла дальше, а они стояли и смотрели ей вслед, пока ее стройная, подтянутая спина не скрылась за кедрами.
— И вот теперь появился еще один, — задумчиво сказал молодой Люш. — И этот тоже вырастет и будет держать своих родных в вечном страхе, пока ему наконец не удастся сделать то, чего они все от него ожидают. Впрочем, может быть, кровь Бенбоу будет хоть немного его сдерживать. Они ведь тихие люди… эта девушка… да и Хорес тоже… к тому же и воспитывать его будут одни только женщины.
