— Но кровь Сарторисов в нем тоже есть, — проворчал отец.
Когда мисс Дженни вернулась домой, вид у нее был немного усталый, и Нарцисса попеняла ей и уговорила отдохнуть после обеда. Лениво ползущий день навеял на нее сонливость, а когда тени начали уже удлиняться, ее разбудили доносившиеся снизу тихие звуки рояля.
— Я проспала целый день, — в ужасе сказала она себе, но все-таки полежала еще немножко, между тем как на окнах легонько колыхались занавески, а звуки рояля поднимались в комнату вместе с запахом жасмина из сада и вечерним щебетаньем воробьев в тутовых деревьях на заднем дворе. Она встала и, пройдя через холл, заглянула в комнату Нарциссы, где спал в колыбели ребенок. Рядом спокойно дремала кормилица. Мисс Дженни на цыпочках вышла, спустилась по лестнице, вошла в гостиную и выдвинула из-за рояля свой стул. Нарцисса перестала играть.
— Вы отдохнули? — спросила она. — Сегодня вам еще не надо было выходить.
— Чепуха! — возразила мисс Дженни. — Мне всегда бывает очень полезно посмотреть, как все эти напыщенные дурни лежат там под своими мраморными эпитафиями. Слава богу, что никому из них не удалось похоронить меня. Господь бог, конечно, свое дело знает, но иногда, признаться… Сыграй что-нибудь.
Нарцисса тихонько коснулась клавиш, и мисс Дженни некоторое время сидела и слушала. Незаметно подкрадывался вечер, и в комнате все больше сгущались тени. За окном крикливо сплетничали стайки воробьев. Ровный, как дыханье, в комнату вливался аромат жасмина, и вскоре мисс Дженни оживилась и заговорила о ребенке. Нарцисса продолжала тихонько играть; ее белое платье с черной лентой на поясе смутно светилось в полутьме, переливаясь, словно матовый воск. Аромат жасмина волна за волною вливался в окна; воробьи умолкли, и мисс Дженни, сидя в сумерках, все толковала о Джонни, а Нарцисса с увлечением играла, словно вовсе ее не слушая. Потом, не переставая играть и не оборачиваясь, она сказала:
— Он вовсе не Джон. Он Бенбоу Сарторис.
— Что?
— Его зовут Бенбоу Сарторис, — повторила Нарцисса.
Мисс Дженни с минуту сидела неподвижно. Из соседней комнаты доносились шаги Элноры, которая накрывала на стол к ужину.
— Ты думаешь, это поможет? — спросила мисс Дженни. — Ты думаешь, что кого-нибудь из них можно изменить, дав ему другое имя?
Музыка все еще мягко звучала в сумерках; сумерки были населены призраками блистательных и гибельных былых времен. И если они были достаточно блистательными, среди них непременно оказывался один из Сарторисов, и тогда они непременно оказывались гибельными. Пешки. Однако Игрок и партия, которую Он разыгрывает… Впрочем, Он ведь должен называть свои пешки какими-то именами. Но быть может, Сарторис — это и есть сама игра — старомодная игра, разыгранная пешками, которые были сделаны слишком поздно и по старому мертвому шаблону, порядком наскучившему даже самому Игроку. Ибо в самом звуке этого имени таится смерть, блистательная обреченность, как в серебристых вымпелах, которые спускают на закате, как в замирающих звуках рога на пути в долину Ронсеваль.
— Ты думаешь, — повторила мисс Дженни, — что, если его зовут Бенбоу, он будет в меньшей степени Сарторисом, негодяем и дураком?
Нарцисса продолжала играть, как будто совсем не слушая. Потом она обернулась и, не поднимая рук от клавиш, улыбнулась мисс Дженни — спокойно, задумчиво, с безмятежной и ласковой отчужденностью. За аккуратно причесанной увядающей головою мисс Дженни недвижно висели коричневые шторы, а за ними, словно тихий сиреневый сон, стояла вечерняя полутьма, хранительница мира и покоя.
Теперь и собака была под стать медведю, и человек. Зверей стало двое, считая Старого Бена — медведя, и людей двое, считая Буна Хоггенбека, в чьих жилах тоже текла струя индейской крови — но не крови вождей, как у Сэма, — и только Сэм Фазерс, Старый Бен и смешанной породы пес по кличке Лев были без изъяна и порока.
