Мы предчувствовали: все еще впереди - и страдания, и муки, и радость освобождения родной земли.
Но в теплые апрельские дни сердца наши колотятся сильнее, чем когда-либо. Мы живем ощущением наступившего дня, тем, что кроны зеленеют гуще и гуще, что на чаирах раскрываются венчики ярко-красных полевых тюльпанов, что где-то над нами поют птицы.
Нам хочется жить, любить…
Но больше всего мы одержимы другим - тем главным, во имя чего мы покинули родную кровлю, свои семьи, за что отдали жизнь наши товарищи, за что мы страдали на мучительных яйлинских дорогах.
Это главное - Севастополь!
И мосты рвем, и дороги поднимаем на воздух, и машины валим в кюветы, и солдат с офицерами убиваем, и с немецкими холуями рассчитываемся по самому крупному счету… Но все ли это, что нужно Севастополю?
Неужто мы не можем сделать что-то большое, каким-то выдающимся подвигом ответить на то, что к нам чуть ли не каждую ночь прилетают самолеты, наш радист Дмитриев принимает короткие шифрограммы, в каждом слове которых забота и тревога о нас?!
Кричат паровозы, стучат колеса… Стальной путь лежит от Симферополя через Бахчисарай на Севастополь… Вот там, на железной дороге, немцы полные хозяева. Только дня побаиваются, пристально следят за воздухом.
А что им день, когда ночь в их руках: от сумерек до рассвета.
Стучат колеса, на стыках путей подпрыгивают платформы с танками, пушками… Храпит пушечное мясо в серых вагонах.
Дорога идет по равнинам: ни кустика вокруг. Чтобы добраться до нее, надо километров десять пройти по местности, открытой, ровной - хоть шаром кати, мышь прошмыгнет - увидишь.
Железная дорога! До нее мы добраться обязаны.
Я и комиссар района Амелинов перебираем сотни возможных вариантов, но все они лопаются как мыльные пузыри.
За Басман-горой бахчисарайцы. Македонский! Перебирай не перебирай, а все дорожки сходятся к нему, к его мастерам партизанской тактики.
Я снова жму крепкую ладонь Михаила Андреевича. Он с лукавинкой спрашивает:
- А не перекочевать ли тебе к нам со всем штабом, а?
- Не возьмешь?
- Испытание выдержишь - возьму.
Смеемся.
В лагере удобная чистота и легкость какая-то. Дай команду сняться с места, ей-богу, через пять минут и следа не останется. Так уйдут, что и не разберешь, в какую сторону ушли.
За простотой обращения друг к другу, за домовитостью, за демократизмом чувствуется такая организация, которая способна горы из вулканического диорита расплавить.
Почерк Македонского! Я еще тогда подумал: а разверни-ка этого гиганта по-настоящему, дай-ка ему полную волю, да он способен из безжизненной пустыни сделать роскошный уголок. После войны этим-то он и занялся. И весьма успешно.
Перекусили чем… не бог, а Севастополь послал. Македонский вынул карту и решительно показал на черную и жирную линию Симферополь - Бахчисарай:
- За этим явился?
- Догадался.
- Штука не хитрая. Как это сделать с одного захода?
- Небось прикинул, Михаил Андреевич?
- Конечно, дело трудное! - повернулся ко мне Македонский. Лицо его, освещенное красноватым отблеском потухающего костра, показалось мне усталым. - Но божий свет не без добрых помощников!
- А как мельник? - спросил я, догадываясь, куда гнет Михаил.
Комиссар Черный мельника знал давно как хорошего специалиста, но человека нелюдимого. И во время коллективизации мельник не очень-то восторгался тем, что люди скопом шли в артели, да и позже всякие там займы и прочие кампании встречал без восторга. Вел себя тихохонько, смирнехонько, но на людей смотрел исподлобья. Впрочем, работал в МТС механиком, трактористом, были им довольны и старались даже задобрить. Побывает машина в руках «дяди Пети» - можешь спокойно сезон «отжарить».
В этом отряде командование особых секретов от партизан не имело. Дезертиры смылись еще в ноябре, предателей разоблачили. Народ остался верный. И только потому отряд и мог жить за Басман-горой. Он для противника всегда был загадкой. Каратели, бывало, окружат лес, заблокируют горы, а где искать Македонского - не знают.
Шли и на такие провокации: выставят на заметном месте двух-трех горлопанов, и те орут истошно:
- Македонский!!! Выходи, пиндос трусливый!
- Ма-ке-дон-ски-ий!!! Холуй жидовский! Давай один на один!!
Партизаны только посмеивались, а сам Македонский радовался как ребенок:
- Вот дешевка, дает так дает!
Появился новый человек в отряде - мельник Петр Иванович. Пока держат его особняком. Он хорошо понял указанное ему место и любопытства ни к чему не проявляет.
Один интересный факт: старший брательник мельника - будочник на дороге, служит немцам. И живет прямо у переезда. Вот так!
Мы с Македонским во все глаза глядим на комиссара: что же он скажет окончательно? А Василий Ильич будто испытывает наше терпение - молчит!
- Да ты забудь прошлое! - уже горячится Михаил Андреевич: ему хочется получить немедленное «добро» и сейчас же закрутить дело, чтобы пыль столбом пошла.
Черный по привычке поджал губы и стал чем-то похож на обиженного ребенка.
- Он же мог убежать! Ан нет, помогал нам мучку нагружать… - подсказывает Македонский.
- А что ему оставалось делать?
Македонский с отчаянием ко мне:
- Что прикажешь?
