Ольга порывисто целует её в лоб. Таланов впускает Колесникова. Он в той же меховой, уже потрёпанной куртке, небритый и безоружный, рука бессильно висит вдоль тела.
Что с ним?
Таланов. Сейчас посмотрим. Оля, воду и тазик. За ширму. Стань у двери, Анна.
Беззвучная стремительная суета. Все на своих местах.
Пройдите сюда, на кровать.
Колесников(идя за ширму). Как нескладно всё получилось. И спать вам не даю, да и нагрянуть за мною могут. Снег бы не подвёл!
Таланов. Придумаем что-нибудь. Снимайте ваш камзол.
Сцена пуста. Дальнейший разговор происходит за ширмой. Льётся и булькает вода. Таланов моет руки.
Снимите совсем. Помоги, Ольга. Не торопитесь, вытяните руку…
Треск разрываемой ткани.
Здесь больно?
Колесников. Немножко… Тоже нет, только ноет. А как странно всё это, Иван Тихонович! (Его интонация меняется в зависимости от болезненности той стадии, в которой находится исследование и перевязка раны.) Я говорю, как странно: восемь лет мы работали с вами вместе. Я вам сметы больничные резал, дров в меру не давал, на заседаниях бранились. Жили рядом…
Он замолк. Упали ножницы.
Таланов. Спирт. Потерпите, сейчас закончим. Выше, выше… Бинт.
Потом из молчания снова возникает голос Колесникова.
Колесников. И за всё время ни разу не поговорили по душам. А ведь есть о чем. Нет, теперь не больно… И сколько таких неопознанных друзей у нас в стране. Мы были суровы и забывали слово нежность.
Таланов. О нежности потом. Пока всё. Утром ещё посмотрим. Где мы его положим, Аня?
Та не успевает ответить. Резкий и властный стук в раму окна. Смятение. С усилием натаскивая на себя куртку, Колесников первым выходит из-за ширмы.
Колесников. Это за мной. Вот и вас-то подвёл. (Идёт к выходу.) Я встречу их во дворе. Сразу тушите весь свет и спать.
Анна Николаевна. Оставайтесь здесь.
Колесников. Они будут стрелять… Да и я так, запросто, им не дамся.
Анна Николаевна уходит, сделав знак молчать. Текут томительные минуты. От Фаюнина несётся игривая музычка: музыкальный ящик, аристон. На кухне голоса. Колесников отступает за ширму. Обессилевшая, хотя опасность миновала, Анна Николаевна пропускает в комнату Фёдора. Он щурится после ночи, из которой пришёл: непонятный, тёмный, тяжёлый. Усики сбриты. Позже создаётся впечатление, что он немножко пьян.
Анна Николаевна. А мы уж спать собрались, Федя.
Фёдор. Я так, мимоходом зашёл. Тоже, пора бай-бай: уста-ал. (Он садится, потягиваясь и не замечая, что все стоят и терпеливо ждут его ухода.) Деревни кругом полыхают. Снег ро-озовый летит, и в нём патрули штыками шарят. (С зевком.) Облава! (Подмигнул Ольге.) А я знаю, по ком рыщут… Найдут, черта с два! Он глядит где-нибудь из щелочки и ухмыляется. Бравый товарищ, я бы взял в компанию такого.
Ольга. А сам-то как же прошёл? У тебя ночной пропуск есть?!
Фёдор. У меня в каждом заборе пропуск. (Задиристо.) Стрельнули бы, так и у меня есть. (Хлопнув по карману.) Пуля за пулю, баш на баш.
Таланов. Выдали, что ли… оружие-то?
Фёдор. Из земли вырыл, товарищ завещал. (И только теперь заметив обступившую его выжидательную тишину, поднимается.) Я ведь, собственно, по делу. У вас выпить чего-нибудь не найдётся? Иззяб весь...
Таланов. Странно, Фёдор. Русские деревни горят кольцом, а тебе холодно. Зашёл бы да и погрелся у головешек… (Резко.) Нет у нас водки, Фёдор.
Фёдор. У доктора да нету… Смешно!
Ольга(примирительно). Я на днях зарплату получила. (У нее всё падает из сумочки при этом от спешки.) Возьми, купи себе… только там, там…
