Анна Николаевна. Убери свои деньги, Ольга. (И вдруг, сорвавшимся голосом.) Подлец… как тебе не стыдно! Волки, убийцы в дом твой ворвались, девочек распинают, старух на перекладину тащат… а ты пьяный, пьяный приходишь к отцу. Ты уже сдался, сдался им, бездомный бродяга? (Мужу.) Он трус, трус…
Таланов(дочери). Уведи на кухню. Фаюнин услышит.
Ольга. Мама, пойдём, мамочка. Там, за печкой и поплачешь. (Беря её под руку.) Он сейчас уйдёт. Осталось же в нём хоть немножко сердца. Он уйдёт...
Анна Николаевна. Бог его накажет... пусть бог его накажет!
Ольга увела плачущую. Фёдор выдерживает пристальный взгляд отца.
Фёдор. И опять сорвалось. Вот три дня мотаюсь по городу... и всё додумать не умею. Сто миллионов разве меньше, чем я? Мелькнёт ниточка и рвётся. Озяб я... Дай мне лекарство, отец, чтоб спалило всё внутри... Дай!
Таланов(не сразу). Хорошо, я дам тебе лекарство, сильней которого нет на свете.
Фёдор(хрипло). Сейчас дай.
Таланов. Сейчас дам. Выпей его залпом, если сможешь.
Он неторопливо отдёргивает весёленькую занавесочку. Сперва и не поймёшь, в чём дело. Сгорбясь, сидит Демидьевна, поглаживая кого-то, лежащего на кровати и накрытого почти с головой. Из-под одеяла посверкивают горячечные точечные зрачки.
Можно к вам, Демидьевна?.. не задремала?
Демидьевна. Не может. (С глухой мужицкой лаской.) Спи ты, касатка. Спи ты, яблонька моя полевая. Спи…
Таланов. Вот тебе лекарство, Фёдор. Оно на человечьей крови замешано.
Фёдор(почти спокойно). Кто же это?
Таланов. Ты видал её у нас. Смешную Аниску помнишь? Она. Ей пятнадцать. Их было много, рыжих, беспощадных. Твоя мать нашла её уже на дровах, в сарае. Всю в занозах.
Демидьевна. Была смешная, да и ни смешиночки в ей не осталося.
Аниска(высвободив голову и каким-то дрожащим, пылающим голосом). Ска-азку давай… баушка. Где ты там, где?
Демидьевна. Тут я, тут, яблонька. (Напевно и меланхолично.) И вот, махонька моя, лишь успел он вымолвить своё прошенье, глянь — идут к нему полем четыре великих мастера. За руки дёржутся, голова в облаках. Один в сером, другой в полосатом пальте, в белом третéй, а четвёртый в чёрном. Ветер, дождь, мороз-воевода…
Аниска(с проблеском сознанья). А в чёрном-то кто же, баушка?
Демидьевна. А в чёрном пальте — солнышко. В чёрном-то, чтоб ему ненароком не спалить чего. Оно куда и полюбовно глянет, а там огонь бурлит.
Аниска заулыбалась, довольная, поднялась на локте. Демидьевна откидывает со лба её волосы.
И пошла меж их дружная работа. Ветер пыхтит — дорожки подметает, дожжик рощу моет, а солнышко радугу над воротами ме-елким гвоздичком приколачивает…
Фёдор(грубовато, тронув Демидьевну за плечо). А ну, пусти меня посидеть близ неё, нянька.
Демидьевна смотрит на Таланова, тот утвердительно кивает.
Таланов(вполголоса). Приподними её немножко.
Демидьевна. Подымайся, звёздочка. Ты его не бойсь. Это сынок хозяйский, Фёдор Иваныч. Он тебе пряничек преподнесёт.
Безотрывно, опершись локтем в колено, Фёдор смотрит в горящие глаза Аниски.
Фёдор. Есть у ней кто-нибудь из родни-то?
Демидьевна. Были. Были у ей и браты, соколиной рати. Один-то убит, в десантной части. А другой и пононче бессонно бьётся. Танкист он подмосковный. Одна я у ей тута. А и самоё-то утресь завязало в узелок, и развязаться не могу.
Фёдор(в самые глаза). Здравствуй, Аниска.
В лице Аниски родится ужас.
Аниска. Ой, беги, беги… они тебя за шею повесят, беги-и!
Она бессильно отваливается к стене. Фёдор поднимается, разминаясь.
Фёдор. Хватит мне, пожалуй. Уж больно жжёт…
Демидьевна(Таланову). Спиночку-то ейную не показать ему? Спиночка-то всея сургучом закапана. (Решительно Аниске.) Сыми, давай, рубашечкю-то, чернавушка. Пускай Фёдор Иванович посмотрит. Он из путешествия воротился, ещё не знает…
