Мамаев. Ясно, поползать перед ими, то не трогают. Кто же свою скотину лупит. С неё и шкура, с неё и мясо.
Потапыч. А может, и стороной пройдут. Бонапарт-те, как шёл, обыкновенно, трёх полковников посылал: «Сыскать мне Кутасово-село. Жалаю видеть дураков, которы... (метнув глаза на Дракина) волков посередь стада дёржат!» — «Можна», — полковники отвечают. Семь дён по болотам ползали, кажный листочек подымали, мундиры промочили, Кутасова не нашли.
Никто не смеётся на этот раз.
Споём, что ли? Запевай, Доня, развесёлую.
Мамаев. Брось клоуна ломать, Потапыч. Болтает-болтает, язык за уши заплетается.
Стаpyxa(крестя зевок). Ох, господи. Сидим, как грыбы, и артистов не видать.
Дверь открывается. Нестарая, худая очень, со строгим, даже отречённым лицом, женщина в чёрном, на брови приспущенном платке, помогает переступить порог высокому благообразному старику с каким-то снежным покоем на лице. «Тут порожек, дедушка, не оступись». На его штопаном пиджаке, одетом поверх белой, косой, со стеклянными пуговками, рубахи, в ряд — три георгиевских креста и орден Красного Знамени в пунцовой розетке. С другой стороны гостя поддерживает крохотная, в больших лаптях, старушка, — и ветром её повалишь. Мужики пристально и недоверчиво взирают на это шествие нищих. Достигнув средины избы, гости кланяются; старика приходится потолкнуть при этом в спину.
Женщина в чёрном(тихо). Дайте тубареточку гражданы. Ноги у ево плохие.
Устя робко ставит перед ними табуретку и возвращается на место. Приехавшие женщины усаживают старика. Устремив голубые, точно утро в лесной чаще, глаза куда-то в матицу, тот как бы слушает птиц милой родины. Чёрная гостья говорит почти без выраженья, от великой скорби или усталости.
Мы являемся, гражданы, Колычевского района, села Малые Грачи. Вы нас не бойтесь, мы ничего не просим. Мы просто так... Нам мир повелел: «вам теперь, сказано жизни нет. А всё идите, леса и пустыни наскрозь, поколе в крайные льды не упрётесь. Покажите, сказано, раны свои русским людям. А уж как они порешат, так тому и быть».
Донька. Баушк, они настоящие, а?
Старуха. Шши-ты!
Женщина в чёрном. Сельцо наше, гражданы, ничем не знаменитое. Сорок дворов было, как немец пришёл. И мы горем своим не выставляемся. У иных уж моря наплаканы... Хошь кораблики пущай! (Её голос дрогнул; закусив губу, она помолчала, пока не справилась с собой) Тут перед вами находится русский житель, герой своей жизни. Фамилия ему Туркин.
Не отрывая глаз от старика. Бирюк поднимается. Тяжёлое мужицкое раздумье бороздит его лицо.
Старушка. А иди поближе, миленькой. Гляди на нас, что получилося. (Беспечально и разведя руками.) Всё у нас тута. Батожка не осталося, собачку отогнать.
Бирюк недоверчиво отступает.
Женщина в чёрном. При нас имеются карточки, за годок в газету сымалися. (Она достаёт их из глубокого кармана, три, обёрнутые в красный, как кровь, платок.) Вот тут он у себя на пасеке стоит. При ём внучки Лида и Маня... Берите, берите, гражданы, кто желает взглянуть для интересу. С платком берите!
Карточки в молчании идут по рукам. Бирюк вглядывается в старика, как бы сравнивая портрет с оригиналом.
