Они уходят за старушкой. И, пока чёрная гостья, бережно завернув в платок, прячет карточки на дно кармана, старушка возвращается с одеждой Туркина. Гостей окружили полукольцом: Мамаев держит короткий латаный полушубок, Катерина — старую военную фуражку и дырковатую шаль, а Бирюк — детский шарфик с пёстрой бахромкой — видимо, даяния добрых.
Катерина(кланяясь). Может, закусите... что осталося.
Старушка(повязывая шалью старика и высвобождая бороду наружу). Неколи, миленькая, сроку нет. Поедем людей будить.
Мамаев. Счас ехать-то хорошо, светлы-ынь. Пожары кругом.
Возвращаются Потапыч с Устей, одетой в брезентовый с капюшоном и подпоясанный верёвкой плащ.
Потапыч. Ну, жизни своей ерой, сбрую тебе отыска-али... С бубенцом! На всею Русь прозвенит. Одолжи кучерёнку кнута, Мамаич!
Мамаев (подавая Усте кнут). У опушки, где селезни, силы-то подкопи да в нахлёст махани: стреляют.
Устя. Слава-те, езживано.
Бирюк. Эй, может, и не встренемся... Демьяныч!
Но Туркин не отзывается на зов друга, и руки Бирюка опускаются. Все провожают отъезжающих стоя, — за исключением Дракина: явно потрясённый зрелищем народной беды, он сидит — локтями в колени и закрыв руками лицо. В открытую дверь слышно последнее напутствие чёрной гостьи — «Обороняйтеся, родные, обороняйтеся...» и нещадный дребезг бубенца: Устя стегнула лошадей. «Э-эх, ты, горе моё с колокольчиком!» — произносит Бирюк и надевает шапку. В сопровождении Похлёбкина возвращается Травина.
Травина (обведя всех глазами). Ну... побеседовали, хозяева? За вами слово теперь.
Илья (решительно становясь к ним в ряд). Кто с нами, на жизнь и смерть, чтоб Германия плакала... называйсь!
Они стоят трое, на отлёте, и взглянуть на них сейчас, значит бесповоротно присоединиться к ним.
Догорает Азаровка-то!
Похлёбкин(доставая бумагу из портфеля). Кстати, и в ведомостя оформим.
Травина (вполголоса). Эти вещи, Похлёбкин, не записывают.
Илья. Ты, Василь Васильич, лучше на пальцах загибай.
И опять, пожав плечами, Похлёбкин закрыл портфель.
Мамаев. Во-от!.. и начинай с хозяев: Мамаев с дочкой.
Он обнял подошедшую к нему Лену. Со словами: «И я, и меня вставь!» несколько человек переходят на сторону добровольцев. Донька тоже перебежал к ним, и бабка, поднявшая было руку, уже не успела произнести своё обычное «шши-ты!»
И Устю! Вековухе ничего не заказано. И плакать по ей некому.
Ещё двое-трое присоединяются к этому ядру будущего отряда. И вдруг Похлёбкин, зорко следивший за течением собранья, резко поворачивает голову в сторону, где, за спинами односельчан и под шумок, Потапыч пробирается к выходу.
Похлёбкин(ударив, как бичом). Стой... Потапыч!
Потапыч (вздрогнув и не сразу). Можна-а...
Среди расступившихся людей он виден весь, оторопелый и жалкий, застигнутый на месте.
Похлёбкин. Ай в гости к немцам собрался, дружок?
Потапыч(глядя на лапти себе). Обыкновенно... тёлочка у меня непоена стоит. У меня и родни-то на свете одна ета тёлочка. С ей и посидишь, с ей и душу отведёшь, пра-а...
