– Ко мне в церковь он пришел утром. Разбросал деньги по полу. Кричал, что нельзя здесь торговать, что здесь дом Отца… Потом подполз к нему расслабленный. Он повернулся к нему: прощаю, говорит, тебе грехи! Кощунствуешь, говорю. Он ко мне: хорошо, говорит, я ему по-другому скажу. Возьми, говорит, постель и иди. И тот сейчас же, как словно здоровый, встал…
О. Никодим не прибавил больше ни слова и, бледный, взволнованный почти до обморока, сел на свое место.
В зале было тихо. Владыка что-то писал. Отцы задумались.
– Прошу высказаться, – резко прозвенел голос…
Встал толстый архимандрит.
– Я, ваше высокопреосвященство, человек простой. По-моему, на Валаам.
Сел.
Встал седой как лунь епископ Агафангел.
– Ваше высокопреосвященство! По-моему, дело опасное. Народ суеверен. Лжечудеса этого богохульника могут иметь страшные последствия для всего православного мира… Я предлагаю ходатайствовать перед администрацией о немедленном запрещении этому человеку как устной проповеди, так и литературной деятельности; если возможно, кроме того, по этапу отправить на место жительства…
Предложение Агафангела было встречено с большим сочувствием.
Но вдруг на задних рядах поднялся молодой дьякон.
– Ваше высокопреосвященство, – сказал он, – я хотел бы сказать вот что. Нельзя судить, не выслушав обвиняемого. Я верю всем свидетелям, конечно; но свидетели описывали факты. Нам важно знать, как их объясняет сам обвиняемый. Я предложил бы послать немедленно за ним. О. Никодим говорил, что он ночует у одного сторожа в его приходе. Времени на все это потребуется полчаса.
Предложение приняли единогласно. Решено было отправить о. Никодима за Иисусом, а покуда сделать перерыв на полчаса.
В десять часов вернулся о. Никодим.
– Привел, ваше высокопреосвященство, – доложил он.
С видимым любопытством стали рассаживаться отцы по своим местам.
Анания занял свое место и, обратившись к келейнику, сказал:
– Впустите его.
Взошел Христос. Белые, чистые одежды Его были как снег среди черных ряс духовенства, среди черных монашеских клобуков. Ровным, неслышным шагом вышел он на средину комнаты и остановился перед Ананией…
Благоухание наполнило комнату, словно дыхание весенних полей.
– Отцы собрались здесь, – начал Анания…
– «Отцом себе не называйте никого на земле, – сказал Христос, – ибо один у вас Отец, Который на небесах!»[32]
– Прошу вас не перебивать, – резко остановил Его Анания, – отцы собрались здесь, чтобы решить, как поступить с вами. Нам известно, что вы ходите по городу и сеете смуту; что вы врываетесь в православные храмы и производите там беспорядок. Мы хотели бы, чтобы вы нам дали свои разъяснения.
– На седалище Моем сели книжники и фарисеи… – тихо проговорил Христос.
– Я прошу вас отвечать на вопрос, – снова прервал Его Анания…
И вдруг, словно огнем, осветилось лицо Христа. В испуге отшатнулись от него епископы и протоиереи, Анания сгорбился и припал к столу.
Послышался голос Христа, голос гнева, безжалостный, как бич, справедливый, как может быть справедлива только одна любовь Божия:
