Я нелепый, дикий, а не «странный» человек! Любовь выражает человеческую личность! Ну, а что такое любовь-то! Поцелуи, объятья, сладкие улыбки. Или, может быть, любовь – это мучительство, это потребность бить, терзать, издеваться? Я не знаю, что такое любовь, и думаю, что люди выражаются не столько в любви, сколько в том, что они называют любовью. Для одного любовь – это полнолуние с соловьем, для другого – слезы, кровь, неистовое безумие, а для третьего любовь – отвращение. Не верите, думаете, автор на фальшивые психологические тонкости пускается? О, я насквозь вижу всю суть «обыденных» рассуждений, которые так же далеки от жизни, как египетские пирамиды. Но если вы до сих пор верили мне и хоть сколько-нибудь понимали мои странности, то поверьте и этому.
Неожиданный, застенчивый, почти детский шепот Верочки о любви меня, странного человека, не наполнил ни блаженством, ни страстью. Испугом и холодом вошли слова ее в мое сердце. Но я, автомат, мертвая форма мертвой жизни, мог ли я, как на каких-то пружинах, не обнять ее, не прижать к своей груди, словом, не поступить как влюбленный? И я все это сделал порывисто, страстно, как полагается, сделал механически, не думая, если хотите, не притворяясь, а как-то само собой – в то время как на душе, кроме тяжелого непонятного испуга, ничего не было.
Я прижимал ее к себе и чувствовал, какое худенькое у нее плечо, как вздрагивает ее тело. Она в полузабытьи говорила что-то, пряча от меня свое лицо, которое я с холодом на душе и страстью в движениях искал своими губами.
Она быстро откинулась от меня, обвила мою шею руками и крепко поцеловала. Чувство, похожее на физическое отвращение, внезапно кольнуло меня, ведь это лицо – обтянутый череп, тело это – мясо, говядина. Целовать, любить, ласкать труп: что может быть противнее, страшнее этого? Мне почудилось, что сквозь платье я ощущаю ее холодное от волнения тело, противное, мягкое.
И в бешеном порыве я обнял ее за плечи и стал целовать без конца ее мертвое лицо, ее черные глазные впадины, ее холодные восковые руки! Что это было? Любовь? Ненависть? Отвращение? Или и в самом деле безумие «странного человека»? О, говорите скорее – безумие, ведь это так удобно, так разом решит все.
Как хотите называйте, но таких мук, такого все существо потрясающего исступленья – я не хотел бы здоровым людям…
Мертвый человек и мертвая любовь. Так мне и нужно. Я ушел измученный, ушел и, как тогда, после первого объясненья, проходил по улицам целую ночь.
Угадайте, о чем я думал? О смерти? Нет, на этот раз ошибаетесь. Понимайте как знаете, только всю ночь, изнемогая от волненья, я купался в сладостных грезах и, вспоминая каждую черту своего любовного объяснения с Верочкой, ее фигуру, ее глаза, мягкие волосы, худенькие плечи, я мысленно предавался разнузданнейшим, преступнейшим наслаждениям.
Литературный эффект, не правда ли?
Почти все знакомые съехались на вокзал провожать меня. Настроение было торжественное, благоговейное. Видимо, у всех была одна мысль: он герой, он едет умирать за других, насколько же он лучше нас.
Над всеми высоко возвышалась сутуловатая фигура Николая Эдуардовича, который, кажется, один сиял тихой радостью и смотрел на меня без всякого особенного почтения, но с нежной любовной лаской. Впереди всех, у самого вагона, в упор глядя себе под ноги, стояла Верочка. Говорили вполголоса, и как-то странно было видеть тихую, задумчивую толпу людей, когда кругом торопились, бегали, шумели.
Я чувствовал себя необыкновенно мягким, растроганным, но на душе все-таки было нелегко. Я ничего не стыдился. Но что-то ненормальное во всем этом странном отъезде безотчетно тревожило меня.
Минутами, как искорки, вспыхивали во мне странные до дерзости мысли: а что, мол, если сказать: «Надул я вас всех и вовсе в Македонию не собираюсь»… Взять да у всех на глазах и сказать Верочке какую-нибудь циничность…
Я рассеянно смотрел на стоявших передо мною людей и воображал, как уйдет поезд и они медленно, с тяжелыми думами будут расходиться по домам.
После второго звонка я стал прощаться. Я заранее, еще дома, решил поцеловаться с Верочкой последней. Я не знаю, почему так решил. Весьма возможно, что в этом опять-таки сказалась моя любовь разыгрывать чувствительные комедии. Разве не трогательно, в самом деле: он, герой с задумчивым взором, едет умирать за свободу, бросает привычную жизнь, друзей, любимую девушку, и вот она приехала на вокзал, никто не знает об их любви. Скрывая волненье, он целует ее последнюю, чтобы ярче сохранить в памяти последнюю ласку, которую, быть может, никогда больше не суждено повторить.
Я поцеловал Верочку с невольным волнением. Губы ее дрогнули, и холодная маленькая ручка до боли сжала мою руку.
Я встал на площадку вагона. Поезд вздрогнул и нехотя пополз мимо платформы. Глубоким, задумчивым взглядом обвел я всех провожавших меня, медленно снял шляпу и низко-низко поклонился. Все это я уже раньше придумал, заранее решил до малейшей черты, как все это будет, и теперь воспринимал происходящее как третье лицо.
