Торжественная, хорошая была минута!
Я стоял на площадке, покуда не скрылся из глаз последний электрический фонарь. Не хотелось идти в вагон – это бывает так: еще тяжелое настроение не охватило душу, а уже есть какое-то предчувствие, что когда сделаешь то-то и то-то, ну, хоть ногу на ногу положишь, то обязательно начнется, а покуда не шевелишься – ничего.
Но становилось холодно, и я вошел в вагон, темный, душный, почти пустой. Я сел на диван и внезапно почувствовал себя слабым, разбитым, маленьким и, главное, совсем-совсем ненужным. Изо всех углов вагона, словно пользуясь моей беспомощностью, стали выползать далекие воспоминания, забытые чувства, а главное – вопросы и вопросы без конца; я даже не сознавал их вполне отчетливо, а так, всем существом чувствовал, что нужно на что-то обязательно, неотложно ответить…
У меня сохранилось из раннего детства одно чрезвычайно трогательное воспоминание. Мне было тогда, должно быть, лет пять. У соседей умер мальчик, такой же маленький, как и я. Помню, это было весной, цвел жасмин. Маленький гробик весь убрали цветами. Когда его несли, я все время придерживал за металлическую ручку, она была холодная, и мне почему-то казалось, что она тоже мертвая. Долго после этого у меня была странная потребность играть в похороны. Я сделал себе куклу, положил ее в ящичек, убрал жасмином и ходил далеко по дорожке в парк зарывать ее под густой, тенистой липой. Я не любил, когда это видели другие, и всегда неудержимо плакал над своей игрушечной могилой. Весьма возможно, что тут и тогда уже было не столько любви к покойному, сколько жалости к самому себе.
Я не знаю, почему мне вспомнился в вагоне этот факт, но никогда, кажется, воспоминания о нем так больно не ударяли по моим нервам. Чтобы скрыть свое волнение, я встал и прижался головой к черному окну и сейчас же по какому-то инстинкту, должно быть, самосохранения, заставил свое воображение обратиться на македонских женщин. Уж я лучше не стану писать, до каких фокусов я доходил в своих мечтах, что делал я с ними и что заставлял делать их, и хотя я убежден, что и вы тоже падки до таких картинок, но все-таки к чему же «оскорблять» ваше «нравственное чувство»? Я мечтал, волновался, плакал – а поезд нес меня все дальше и дальше. Куда? О, теперь я уже знал, куда.
Дней через пять после своего отъезда я сидел в маленьком грязном номере «Русской» гостиницы в Софии и писал Верочке следующее письмо:
