– Я не понимаю вас, – каким-то бессильным шепотом говорила Верочка, – зачем… почему в Македонию, разве здесь нельзя?… разве здесь мало дела?…
– Если бы вы знали, что делается в Македонии, вы не сказали бы этого, – с искренним упреком сказал я.
– По-моему, вам ехать умирать в чужую страну – это… это подлость!
Слова ее вырвались с внезапной неудержимой силой, и столько было в них напряженной жгучей ненависти, что я совершенно растерялся.
Секунду, одну только секунду мы в упор смотрели друг другу в глаза и, как по уговору, оба встали со своих мест.
Я не узнавал Верочку. Бледная, суровая, со сжатыми плотно губами, она была так нова, взрослая, сильная. Мне стало жутко; между нами начиналось нечто такое сложное, роковое, чему я, слабый, растерянный, помешать был не в силах.
– Вы не понимаете меня… вам очень стыдно говорить так, – начал я, чувствуя, что медленно, мучительно краснею.
– Вы едете туда напоказ! – в каком-то исступлении, задыхаясь, кричала она мне прямо в лицо. – Напоказ! Из самолюбия, тщеславия – вы жалкий, ничтожный урод… помните, как тогда… Это тогда вы о себе говорили, я отлично понимаю теперь… Это у вас в душе такая грязь, такая мерзость…
– Послушайте… замолчите… это ложь!..
– Ложь, ложь? – сверкая глазами, с истерической усмешкой спрашивала она меня в упор.
– Ложь! – почти кричал я.
– Так зачем же вы едете? – неожиданно мягко, дрогнувшим голосом сказала она. – Ну зачем, что вам Македония? Нет, у меня голова кругом идет.
Я ничего не понимал. Смутно, по-прежнему с неприязнью, я не то чтобы догадывался, а как-то предчувствовал глубоко скрытую причину совершенно неожиданных выходок Верочки.
– Я не могу жить здесь, когда эти зверства, эти нечеловеческие зверства там, в горах – за несколько сотен верст…
– Что же вы, спасать пойдете?
– Да…
– Хотела бы я вас посмотреть в полном вооружении, – с коротким злобным смехом сказала она.
Я молчал.
– Что же вы молчите… Говорите, что вы меня любите, что вы умираете от отчаяния, покидая меня, что вы обо мне будете думать всю дорогу, и когда вас будут мучить турки, вы будете думать обо мне, обо мне одной. Ну говорите же, говорите!..
– Верочка, что с вами, успокойтесь, – бормотал я, в изумлении смотря на нее.
– Отвечайте мне, понимаете ли вы, как вы смешны, худой, узкогрудый, с больным лицом, усталыми глазами, в воинских доспехах с саблей, револьвером, винтовкой? Вы карикатура… вы… Послушайте, вы способны оскорбить, – внезапно приходя в прежнее почти истеричное состояние, прокричала она. – Или вы Христосик всепрощающий… Так знайте же, что я ненавижу, ненавижу вас всеми силами души!
– В таком случае мне остается… – я повернулся, чтоб идти.
– Постойте… Ради Бога, скажите мне, только так, чтобы я поняла вас, почему вы решили ехать?
Я остановился.
– Я не знаю, сумею ли я объяснить. Ведь Македония… Балканский полуостров… болгары… турки… все это такие далекие безжизненные слова… Но представьте себе всех этих болгар такими же живыми людьми, как мы с вами… Лица у них открытые, добрые, чисто славянские. Ребятишки бойкие, веселые… Так вот, видите ли, пусть это не Болгария, не Македония, а Тверская и Московская губернии. Только представьте себе это ясно, отчетливо. Пусть обесчещена девушка не какая-то там болгарка, а ваша сестра, пусть по деревням на копьях носят не каких-то македонцев, а ваших братьев, Николая Эдуардовича. Не думайте, ведь и у них бывают братья, сестры, невесты. Заполните, Бога ради, эти мертвые картины живыми образами, представьте себе несчастную страну, сжатую со всех сторон грубой варварской силой, терзаемую до издевательства; обиженных, обесчещенных людей, которым не к кому обратиться за правдой, – и вы поймете, что нельзя жить, когда все это творится на земле, жить, не бросившись туда, хотя бы затем, смейтесь сколько хотите, чтобы целовать ноги так страдающих людей…
Я замолчал. Я был уверен, что, как тогда, перед нашим объяснением, она поддастся моей власти. Я ждал, что она в раскаянии, со стыдом будет молить меня о прощении.
– Я вам не верю, – едва внятно произнесла она.
Я молча повернулся и пошел прочь.
Но Верочка быстро встала между мной и дверью.
– Уходите? – как в ознобе, дрожа всем телом, совершенно чужим голосом сказала она.
– Вам будет стыдно…
– Хорошо, идите, – она отворила передо мной дверь. – Только знайте… – и наклонившись ко мне, так что лицо ее скользнуло по моей щеке, неслышно, одними губами она прошептала какое-то слово.
Я не расслышал, но понял его.
