Ну, свет зажгли, и гляжу, она из себя даже очень ничего. Она по мне глазами шасть-шасть, и, может, я ей тоже пришелся, да только она сообразила, что я с Сэмом, а он выглядел не то чтоб очень. Я ему сую мою жестянку и говорю, чтоб пошел покурил, если ему хочется, а он отвечает, что нет, что он после покурит. А пока ему хотелось поговорить про свою девушку, что она похожа на актрису в этом фильме. Я озлился, но все-таки духу не хватило послать его куда подальше. Пока шел главный фильм, мы с моей соседкой взялись за прежнее, а Сэм этот такой чокнутый, что, ей-богу, и не заметил ничего. Но чуть зажгли свет, как она удрала, потому что вот тут Сэм и сказал, что сейчас, пожалуй, покурил бы. Ну, я дал ему мою жестянку и думаю: все. Как бы не так! Опять он про свою девку заводится. Но тут я сказал: да к черту все это, пойдем выпьем.
Ну, мы и пошли в пивную и к закрытию порядком нализались. А они тогда сказали, что можно подняться наверх. И уж там мы крепко заложили. Сэм говорил про свою девку, а я, как нализался, так ничего против уже не имел. И против того, чтоб за все платить, тоже не имел, хотя просвистел больше, чем собирался. А в десять мы взяли такси и поехали потанцевать в одно знакомое Сэму место. Заведение оказалось шикарное, всякие разноцветные ленточки, воздушные шарики, но Сэм выглядел бродяга бродягой, и оба мы уже крепко заложили, а потому нас туда не пустили. Мы поехали в другое местечко, попроще, и там никто ни слова не сказал, даже когда мы стали к чужим девушкам вязаться. Двоих увели наружу, только они заартачились, когда мы им юбки пивом облили,— ну и конец. Правда, мне до лампочки было, так я заложил, и ни на что другое все равно не годился. И не помню, как я добрался до дома миссис Клегг. Но утром я там проснулся.
День был воскресный, трезвонили колокола, но мне после вчерашнего ни до чего было, пока я не отхлебнул из бутылки, которую нашел в кармане штанов. Тут мне полегчало, и я посмотрел в окно: погода все еще была хорошая, а стирка миссис Клегг все еще висела на веревке. Я прикинул, не поехать ли на пляж пожариться на солнышке, но тут пришла Фанни и спросила, пойду я к дереву посмотреть, есть ли на нем деньги.
Наверху никого не было. Но миссис Клегг возилась на кухне, а ее муж вытащил стул на кирпичное крыльцо и читал газету. Мы с Фанни пошли к забору, где здорово воняло, потому что к той его стороне сваливались опилки из мясной лавки. На дереве деньги не висели, и Фанни скуксилась, но я сказал — может, сейчас не то время года. А Фанни говорит: надо в траве поискать, может, они поспели и упали вниз. И мы начали искать, а я уже в пальцах шестипенсовик зажал, но тут думаю, нет, пусть девочка порадуется. Подброшу ей шиллинг. Подбросил я шиллинг, гляжу — а это золотой, который мне старуха хозяйка на ферме подарила. Я было хотел на него наступить, но Фанни уже углядела. Понять она не поняла, но мне показать не захотела, и я только руку протянул, а она уже летит по кирпичным ступенькам вверх и верещит, что дерево у них денежное. Папаша поглядел поверх газеты и подставил ладонь, но миссис Клегг успела первой и сцапала. И пошло, и пошло. Они орут друг на друга, а Фанни ревет в голос и прыгает на кирпичах.
— Будет, Фанни,— говорю.— Поостерегись, а то ножонки у тебя как пить дать переломятся.
Я повел ее назад, мы еще поискали, и уж тут я позаботился, чтобы нашла она шестипенсовик. Папаша хотел его забрать, но миссис Клегг не позволила, и они опять разорались. А Фанни хотела пойти еще поискать, но папаша сказал, что он с нее всю шкуру спустит, если увидит ее под деревом.
Золотого мне жалко было, но я подумал: если миссис Клегг отложит его на новый глаз, то и ладно. А Фанни меня уже за руку тянула, чтоб я с ней поиграл в мячик, но тут вышла ее мамаша и начала полоть помидоры на грядке у забора, а я ей сказал, что окопаю их как следует, была бы лопата. Фанни пошла за лопатой, но тут явился мистер Клегг и сказал, что, пожалуй, сам покопает немножко.
— Ах, покопаешь! — говорит миссис Клегг, но он ничего не ответил.
А копать он принялся под деревом — покопает и бросит, покопает и бросит. Глядишь, еще неделя прошла, а он опять там возится.
Я пожалел, что не поехал на пляж: солнце вовсю печет, а в небе ни облачка. Весна была сухой, и все говорили: быть лету жарким. Кто-нибудь, уж конечно, своими ушами слышал, как один маори так предсказал. Но теперь ехать было уже поздно, и я пошел играть в мячик с Фанни, но мячик все время попадал по белью на веревке, и миссис Клегг на нас взъелась, а зря: не такое уж оно и чистое было. Ну, я сказал Фанни, что играть больше не могу, что у меня дела. А по правде сказать, я заметил в окошке ванной рядом с моей комнатой какую-то красотку: лицо утирает и за нами подглядывает. По лестнице я взлетел в три прыжка — идет она через площадку, а на самой только кимоно, что ли.
— Привет,— говорю, а она отвечает «здравствуйте», входит к себе и дверью хлопает. Ну да поближе выглядела она не такой уж красоткой, как в окошке,— пигалица, ну прямо кукла детская, совсем не в моем вкусе. Нужна она мне!
