Но все равно трудно было справляться со своими чувствами, когда легаши вели меня назад в участок. Ведь я все думал, какую они со мной подлую штуку сыграли. Но промолчал, а спросил только, что будет дальше.
— Не торопись,— сказал один.— Мы за тобой приглядим.
— Да,— говорю,— я на это и рассчитываю.
Только я мог бы свою насмешку при себе оставить: чтобы пронять легаша, язык нужен поострее моего.
В участке опять было ничего — из-за жратвы. Когда фараон пришел за подносом, я спросил, что будет дальше: мне он с самого начала показался приличным человеком, так оно и вышло — он задержался и много мне всякого рассказал и объяснил.
— Тебя туда увезут,— говорит.— Может, на такси, а может, в «черной Марии».
А когда я спросил, как там, он сказал, что толком не знает, но думает, что, пока меня не приговорили, обходиться со мной будут нормально.
— Ну, меня не приговорят,— сказал я, но он только пожелал мне удачи и пожал руку.
«Черная Мария» приехала за мной только под вечер. И сопровождающие больше на солдат смахивали, чем на полицию, а со мной туда еще одного типа запихнули, и даже повернуться негде было, потому что весь фургон они заставили ящиками со всякой всячиной для тюрьмы, и меня посадили прямо позади шофера, где было окошечко, и я видел, по каким мы улицам едем. И нас не прямо в тюрьму повезли, а покатили по проспекту и остановились перед мясной лавкой и загрузили в фургон ящики с мясом, только, на мой взгляд, годилось оно больше для собак. Но пока мы ждали, я поглядывал в окошечко, и, провалиться мне, вдруг прямо на меня Мэгги идет! И остановилась, чтобы через улицу перейти, посмотрела налево, направо — ну прямо в окошечко заглянула! На самом-то деле она, наверное, ничего увидеть не могла и глядела всего секунду, но мне как-то не по себе стало.
Правда, больше мы никуда не заезжали и покатили прямо в тюрьму. А она далеко за городом, и только прибыли на место, как нас поставили выгружать ящики. Потом отвели внутрь, записали фамилии, намазали пальцы какой-то черной дрянью, сняли отпечатки и отослали в большой зал, сплошь в металлических дверях по стенам, где нас обоих заперли, но поодиночке.
Вот так. Только я успел выглянуть сквозь решетку и увидеть, что смотреть там не на что — бетонная стена да полоска неба над ней,— как мне принесли горбушку хлеба и кружку чая. После участка мне это не слишком-то понравилось. Потом зажгли свет, и, чтоб не думать, я взял детективный журнальчик, который там валялся. Но рассказы все были про всяких уголовников и, по-моему, сплошное вранье, а на настоящую жизнь и не похоже вовсе. Я бросил журнальчик и начал ходить по камере. Только я вам сразу скажу: там во всех дверях глазки, чтоб подглядывать. Наружу не посмотришь, но, если не зевать, всегда можно заметить, если кто к глазку с той стороны прилип. И в первую ночь я как раз на дверь уставился, когда кто-то подошел и открыл глазок, а я сразу спросил, нельзя ли мне немножко вазелина геморрой смазать. И легавый у глазка сказал, что выяснит.
Конечно, я больше к случаю придрался, чтоб с кем-то поговорить, но геморрой у меня и правда разболелся. А пока я ждал, то подумал, не почитать ли обрывок Библии, и, черт меня подери, сразу наткнулся на историю про Иосифа и его разноцветную одежду. Отличная, кстати, история, очень она мне понравилась, но я еще не кончил, как свет погас, а я остался в темноте, и вазелина мне, вижу, не дождаться. Ну, я подумал, что пора ложиться, а все, кто по соседству был заперт, то же самое вроде бы подумали, потому что я услышал, как их кровати скрипят.
Может, из-за этого скрипа, но только я не заснул. Скрипят и скрипят, так что я подумал: наверное, они все, как и я, тут в первый раз. И тут я задумался, отчего человек сходит на эту дорожку и попадает за решетку. Ведь все они там, за железными дверьми, были же когда-то, как и я, просто ребятишками. И я начал вспоминать, как я был малышом. И вспомнил, как зарабатывал пинка, потому что залезал в бочку с гнилыми фруктами — стояла такая у ворот рынка в городишке, где мы жили. И еще я вспомнил, как папаша возвращался домой пьяный, а мы, ребятишки, выйдем утром, а он валяется на грядке с луком чуть не нагишом. И много всякого мне вспоминалось, так что про Терри с Мэгги я почти не думал. Никак у меня из головы не шли все, кто был там заперт вместе со мной, потому что их кровати до утра скрипели.
