Я обрадовался, когда рассвело, потому что, я уж говорил, какую бы ты ночь ни провел, утром все по-другому выглядит. Тут, слышу, начали двери отпирать, встал и натянул штаны, а когда все двери отопрут, положено из камеры выйти и ждать снаружи, пока мимо целая процессия проходит. Сначала выливаешь горшок в жбан, потом берешь с подноса миски с овсянкой и тушенкой, а под конец кружку тебе дополна наливают чаем из другого жбана. Только в первое утро я и глотка не съел: может, по-их-нему это и овсянка, но только не на вкус. Да и чай по вкусу не очень-то узнаешь, но я не буду подробно про тюрьму рассказывать. Почти ко всему привыкаешь быстро, а если не ешь, то у тебя живот подводит, а потому лучше все-таки есть — и скоро ты уже всю миску выскребаешь. И может, в первое утро у меня кусок в горло не лез потому, что я все думал: а вдруг они меня и на весь день одного запрут? И еще я начал опять беспокоиться за Терри. Очень меня грызло, как у него с наличными, и я только одного хотел: чтоб они отдали мне его письмо, если он напишет. Но вышло, что я зря терзался.
Скоро двери опять отперли, и нас вывели во двор посреди бетонных стен, и я обрадовался, потому что все-таки компания, хотя надзиратель и орал, чтобы про свои дела мы никому ни гугу. Но и без этого у всех хватало про что потолковать, только на солнце стало так жарко, что мы все набились под навес, устроились на асфальте, и пошли разговоры, такие же, какие ведут ребята, которые заросли расчищают или шоссе чинят за пособие по безработице. Ведь все были в нормальной одежде и, как я понял, тоже ждали суда, хотя некоторые были из приговоренных — их переодели, чтоб в фургоне в город отвезти, в больницу.
Ну да я уже говорил, что про тюрьму распространяться не стану: пробыл-то я в ней только пару-другую недель, а про все и не расскажешь.
Ни в первый день, ни во второй письма я от Терри не получил и уже почувствовал, что еще немного, и мне так скверно станет, как еще не бывало. А тут еще по ночам не сплю, все слушаю, как кровати скрипят, и уж бояться начал, что совсем свихнусь и не миновать мне сумасшедшего дома. Но тут пришло письмо. Как гора с плеч! Терри писал, держись, носа не вешай и в голову ничего не бери, потому что он все уже устроил, хотя с залогом ничего не вышло, но еще пробует, и, может, тут ему тоже повезет. А под конец добавил, чтоб я не беспокоился, если он больше писать не будет, потому что все устроено как надо («как надо» он подчеркнул), и о нем я чтоб не беспокоился, у него все будет отлично.
Ну, пока мне полегчало, я сел писать ответ: какой он замечательный друг и как я ему благодарен. А в письмо я вложил записочку для Фанни. Сказал ей, что вот я уехал на пару недель и поручаю ей приглядывать за Терри. «Уговори мамашу, чтоб она ему иногда давала поесть». И добавил еще про денежное дерево — будто я наверняка знаю, что оно любит маленьких девочек, которые помогают другим людям. Особого толка я, правда, не ждал, но почему не попробовать? И еще я приписал в конце вопрос, научила ли она попугайчика новым штукам.
И опять на меня находить начало только через несколько дней, как я отослал письмо. Потому что Терри больше не писал, и хоть он предупреждал, что так может быть, но я не понимал почему. А когда лежал ночью и не спал, тут мне начинало лезть в голову, что, может, он только притворялся, будто мне помогает, а сам ничего и не делал. Я никому про свое дело не рассказывал, но от других про их дела наслушался, и все в одно слово твердили: если подписал, что признаешь что-нибудь, тут тебе и конец. Уж тогда не выпутаешься, говорили. И так были уверены, что им все досконально известно, что меня начал разбирать страх. Лежу по ночам, не сплю и думаю про Терри всякие подлости. Он же меня засадить решил, думаю. Ведь только я один свидетель, как он с Реджем ушел, когда тот свои сто фунтов получил. Стоило мне начать, и я десятки способов придумал, какими он мог у Реджа эти сто фунтов забрать. И говорю себе: он же давно от миссис Клегг съехал, так где же я его отыщу? Вот упекут меня на пять лет, думаю. И сразу меня холодный пот прошибает.
Конечно, думал я так больше по ночам. Днем-то мне чудилось, что просто я заснул, сам того не заметив, и все это мне снилось. Во двор выйду, а сам думаю: все хорошо будет, и сразу на душе легко станет, если, конечно, кто-нибудь не ляпнет такое, от чего меня опять тревога разберет. А они начинали толковать про адвокатов, и каждый своего нахваливал. А у меня адвоката вовсе нет. Закон целиком против меня, а я ничего не делаю — поверил Терри, и конец! И спрашиваю себя, а что Терри-то может один против закона, чего я сам не смог бы? А потом думаю: если я что-нибудь начну, так могу вовсе испортить все, что Терри устроил, о чем он писал! Такое вот чувство меня мучило: куда ни кинь, все клин выходит. И иногда у меня в голове такое кружение начиналось, что я чувствовал — не миновать мне сумасшедшего дома.
