В жизни не знал, что время может так тянуться, как в те недели. Некоторые дни до того длинными казались, что я думал, им конца не будет, а ночи — и того хуже. И все-таки вроде бы совсем скоро по утрам начали по нескольку человек в суд увозить. Тут я вроде бы очухался, и мне сразу легче стало. Чувствую, чем бы ни кончилось, разницы для меня никакой. Когда меня спросили, может, я хочу, чтоб меня адвокат защищал — за казенный счет, если у меня нет денег ему заплатить, я все-таки ответил, что мне адвокат не нужен. Просто я уже дошел. Хуже, чем есть, быть не может, думаю, и, если Терри меня надул, пусть так и будет. И все-таки, хоть я себя и убедил, будто мне все равно, как дело ни обернется,— все-таки меня пот прошибал при мысли, что, может быть, сейчас с Терри делается. Пусть, думаю, он и подлец, но он же больной! Я же его сам себе в товарищи выбрал, и нам хорошо вместе было. И чуть подумаю, что ему есть нечего, так меня сразу тревога грызть начинает.
Как только начал фургон по утрам приезжать, все разом переменилось. Одних увезут, а остальные гадают, когда до них самих очередь дойдет, и от этого просто хоть на стенку лезь! Нам, конечно, очень хотелось узнать, что и как, но это не очень получалось. Одних оправдывали, и назад они не возвращались, а те, кого признали виновными, все больше прикидывали, какой срок получат, ну а в такое время расспрашивать человека как-то неловко. А если разбирательство продолжалось, им так скверно было, что они вообще ничего не отвечали.
Ну, пришло утро, когда меня вызвали. Велели побриться и привести себя в приличный вид. И пока я ждал, чтобы меня вывели во двор, так весь просто трясся, но в фургоне еще с двумя ребятами я себя полегче почувствовал. Каждому дали по хлебной горбушке и по фляжке с чаем, чтоб днем перекусить. И мне опять повезло — я рядом с окошком сидел, и очень приятно было смотреть, где мы едем.
Ну, много мы увидеть не успели, потому что фургон подали прямо к дверям и нас сразу заперли в камере, всех троих вместе. А зал суда был прямо наверху — все время подошвы шаркали. Остальных двоих привезли выслушать приговор, и их скоро увели, а я остался один и, чтоб успокоиться, начал расхаживать по камере — жутко грязной, я таких еще не видел. Все стены были разрисованы теми, кто тут ждал, и что ни рисунок — либо человек в петле болтается, либо на спине лежит, а его ножами кромсают. А снизу подпись: «Не давай показаний легашу!» Или: «Это подлюга легаш. Получай!» И всякие слова про легашей, какие вы только знаете.
Ну, скоро одного привели назад, и я так и не узнал, сколько ему дали, только он очень переживал. Сел, зажал голову в ладонях и молчит. Я очень жалел, что он не захотел со мной разговаривать,— очень тяжело было сидеть там и смотреть на него. Мне говорили, что у него есть жена и куча детей. Только терпеть мне пришлось недолго, потому что вернулся второй и вызвали меня. Но я еще к двери не подошел, как первый вскочил и сунул мне лапу.
— Желаю тебе удачи, малыш,— говорит. Вот так вдруг. У меня даже глаза защипало.
Ну, надзиратель повел меня по коридору к узкой лестнице и велел сесть и ждать, а там уже какой-то парень ждал. Провалиться мне — гляжу, а это Тед, ну, тот, который мои деньги на пляже прикарманил.
— Вот черт! — говорю, и мне было показалось, что он хочет притвориться, будто в первый раз меня видит.
— О своих делах не говорить! — сказал надзиратель.
— Ладно,— отвечаю и спросил Теда, как у него дела, хотя, конечно, глупый был вопрос.
— Не очень,— говорит.
— Я вам для вашего же добра советую,— говорит надзиратель.
— Да ладно,— говорю, и сказал Теду, что рад его видеть. Тоже, конечно, глупо вышло, потому что я ничего добавить не успел, как за ним по лестнице спустился еще один надзиратель, и получилось, будто я ехидничаю, что он меня обокрал. А я ничего такого не хотел. Просто увидел знакомого, ну и думал сказать ему по-дружески пару слов.
И пока я ждал там один, то задумался над тем, что сталось с Мэвис, с его девушкой, но тут он сошел вниз, и я ничего не сказал, уж очень у него вид был ошарашенный. Лицо белое как мел. Надзиратель повел его по коридору, и Тед, когда проходил мимо меня, сказал что-то, но вроде он сам с собой разговаривал. А я подумал, почему это я его в тюрьме ни разу не видел, а потом решил, что, наверное, его выпустили под залог, но тут пришла моя очередь подняться по лестнице.
Смотрю — а я в загородочке, где должен был стоять, пока шел разбор моего дела. Стоять там было довольно противно: зал полон народу, всяких людей, которые пришли поглазеть, а еще присяжные, и все судейские, и адвокаты. Но потом я все-таки поглядел в зал, нет ли там Терри. Только скоро опять отвернулся: уж очень много их прямо мне в лицо смотрели, да так, словно никогда никого на меня похожего прежде не видели.
