Но там я сразу налетел на Фанни, и она потащила меня к денежному дереву — еле-еле уговорил ее немножко обождать.
— Ты же обещал, Билл,— говорит.
— Да,— говорю.— А ты за Терри присматривала?
— Ага,— говорит.— Он ведь болел.
— Ты хорошая девочка, Фанни,— говорю и очень обрадовался, что Терри без присмотра не оставался, и с налету посулил ей купить еще одного попугайчика, сколько ни зарекался сначала подумать, а уже потом обещать.
Ну, вошел я на кухню, а миссис Клегг и ее благоверный пьют чай после обеда. Мне тоже чашку налили, я сел, и у нас начался длинный разговор, только говорил больше мистер Клегг — про политику, и ругмя ругал правительство. А сам все время в газету заглядывает, так что меня дрожь пробрала, как бы он на мою фамилию не наткнулся.
— Если лучше не станет,— говорит он,— это им дорого обойдется!
— Может, и так,— говорю.
— Да,— говорит он.— Дайте зиме наступить, тут и начнется.
Ну как в воду глядел, хоть тогда я и понятия не имел.
Потом он ушел, и мы с миссис Клегг остались одни, но уломать ее было трудно.
— Я о деньгах должна думать,— говорит она.
— Это конечно,— отвечаю.— Но у вас же две комнаты пустуют,— говорю.— Кто же будет комнаты снимать, если за пару шиллингов можно устроиться в сарае или в прачечной? Вот и пустили бы нас с Терри.
— А как не заплатите? — говорит она.
— Заплачу,— говорю.— Да вы послушайте,— говорю.— У меня же есть руки. Я могу работать. Не сегодня заплачу, так завтра!
Ну, в конце концов она согласилась, когда я обещал, что завтра с утра дам ей десять шиллингов.
Ну, хоть одной заботой меньше! А тут я поглядел на часы и решил, что пора идти к типу, про которого мне священник сказал.
Шел я туда долго, а дом оказался шикарный — особняк посреди сада. А, ладно, думаю, не съест же он меня! И позвонил в дверь. Но открыла его хозяйка и проводила в большую комнату, ну прямо-таки гимнастический зал! В углу брусья стоят и еще какие-то штуки, а футбольные мячи, мотоциклетные шлемы и клюшки для гольфа уложены кучами. По стенам картинки и подписи из Библии.
Она меня усадила, а потом сказала, что ей очень жаль, но ее муж ушел.
— Он так занят,— говорит она, а потом спросила, бывал ли я тут раньше.
— Нет,— говорю.
— Ну,— говорит,— мой муж очень занятой человек. Мне кажется, вы не захотите еще приходить отнимать у него время,— говорит.
Ну, я ее спросил, о чем это она.
— Мой муж так заботится о своих мальчиках,— говорит она.— Но если он все это не оставит, то заболеет. Я убеждена,— говорит.
Я сказал, что очень сожалею, но на самом-то деле я так только из вежливости сказал, потому что мне ее жалко стало. Вид у нее очень больной был. Я таких черных кругов под глазами ни у кого не видел, да и вообще она мне чокнутой показалась, уж очень волосы у нее во все стороны торчали.
— Я только хотел узнать, не нашел бы он мне работы,— говорю. И объяснил, как меня к нему священник послал.
— Да-да,— говорит она.— Он многих присылает.— А потом улыбнулась и сказала, что, конечно, это не моя вина.
— А вы не могли бы устроиться куда-нибудь на ферму? — спрашивает.
— Да,— говорю,— я бы с удовольствием, но только сейчас у меня за душой ни гроша нет.
— А если я дам вам фунт,— говорит,— вы обещаете, что не потратите его впустую, а особенно на спиртное?
— Да,— отвечаю.— Это я вам обещаю.
— И постараетесь найти место на ферме? — спрашивает.
— Да,— говорю.— Обязательно.
— Ну хорошо,— говорит она.— Здесь даже больше фунта.
Тут она встала и взяла с каминной полки тридцать шиллингов. Но только мне не отдала, пока мы не вышли на веранду, а там сказала, что еще хочет меня об одном попросить.
— Обещайте мне,— говорит,— больше моему мужу не звонить.
— Хорошо,— говорю.— Обещаю.
— Бедняжка,— говорит она.— Он себя просто убивает.
— Вам бы надо повезти его куда-нибудь отдохнуть,— говорю.
Она сказала, что это с моей стороны очень мило, и я пошел к калитке, а сам думаю, что все-таки она немножко чокнутая. И в руке тридцать шиллингов зажимаю.
Ну, когда я до кровати добрался, час был уже поздний, а утром просыпаюсь и чувствую, нет у меня никаких сил. Еще один день, думаю, глаза зажмурил и попробовал опять заснуть — так мне не хотелось ничего начинать. Но, конечно, без толку. Себя же не обманешь! Я знал, что тянуть нечего, спрыгнул с кровати, встряхнулся и увидел в окошко стирку миссис Клегг на веревке, ну точь-в-точь как в первый мой день здесь. И погода такая же жаркая, и хоть не поклянусь, но мне померещилось, будто я унюхал, как воняют опилки во дворе мясника. И такое меня странное чувство вдруг охватило. Словно опять то утро, а я все сначала начинаю, и ничего этого не было.
Вот не случилось бы этого ничего, думаю. Но тут я сообразил, что не одно, так другое бы случилось, так какая разница? И все-таки чувствовал, что разница есть.
Я спустился вниз, забрал у миссис Клегг мои с Терри вещи, опять взял чайничек. А она сразу повеселела, чуть я ей дал полфунта. Договорился с ней о раскладушке и сказал, что привезу своего друга домой попозже. Но о том, как буду его кормить, если он встать не сможет, я говорить не стал. Решил, что лучше этого пока не касаться.
