— Привет, Терри,— говорю, а он говорит: «Привет, малыш», а больше нам и сказать вроде нечего. Я просто сел, взял его за руку, а больные на соседних кроватях посмотрели на нас, посмотрели да и отвернулись. Очень это с их стороны прилично, думаю.
— Тебе вроде бы не очень,— сказал я потом, но Терри, как всегда, ответил, что он себя нормально чувствует.
— Я хочу отсюда выбраться,— говорит.
— Может, полежишь, пока тебе худо? — говорю.
— Да не худо мне! — говорит.— Слушай, малыш,— говорит,— меня завтра вон туда переведут.— Приподнялся на подушках повыше и посмотрел через перила на малюсенькие домики в стороне.— Оттуда уйти проще простого,— говорит он.
— Но ходить-то ты можешь, Терри? — спрашиваю.
— Могу,— говорит.— Жду тебя завтра днем. Насильно они меня держать не будут,— говорит.
— Ладно, Терри,— ответил я, но думаю: это надо обмозговать.
— Так ты все сделаешь? — спрашивает он.
— Попробую,— ответил я.— А наличность у тебя есть?
— Нет,— говорит.
— Неважно,— говорю.— Я все сделаю.
— Значит, тебя отпустили? — говорит.
— А как ты это устроил, Терри? — спрашиваю.
— Как видишь, устроил,— отвечает, а больше ничего не объяснил.— Забудь! — только и сказал.
Ну, тут пришла сестра и сказала, что мне пора идти. Я сказал Терри «пока», догнал сестру и начал ее расспрашивать, а она сказала, что Терри в плохом состоянии.
— Что значит «в плохом»? — спрашиваю, но она сказала, чтоб я у доктора спросил, если сумею его найти.
Ну, мне повезло, потому что на лестнице я остановил молодого типа в белом халате, а он и оказался тот самый доктор.
— Он в очень плохом состоянии,— говорит этот самый доктор.
— Худо,— говорю.— Но он поправится?
— Об этом и думать нечего,— говорит.
— Ну а долго он еще протянет? — спрашиваю.
— Трудно сказать,— говорит.— Тут ничего не угадаешь.— И убежал вверх по лестнице.
И трудно сказать, как я себя чувствовал, когда вышел из больницы. Опять у меня коленки подгибаться стали, и я сел на скамейку под козырьком на автобусной остановке и, помню, в таком тумане был, что ни о чем не думал — даже о Терри. И ничего не замечал. Люди мимо шли или заворачивали под козырек, садились на скамейку, разговаривали, а я вроде не видел и не слышал.
Немного я очухался, когда меня стала обнюхивать какая-то собачонка.
— Здорово, пес! — сказал я, а он стоит передо мной и хвостом виляет. А потом у него слюни потекли.— Живот подвело? — спрашиваю, и тут вспомнил про горбушку у себя в кармане и вытащил ее, а он уже всем задом виляет. Не знаю, который час был, наверное, к четырем дело шло, но есть мне не хотелось. Только хлеб мне вкусным показался, и я отламывал кусочки и давал псу, а когда давать больше было нечего, он лег на брюхо, лапы вытянул и хвостом вымел под козырьком чистое место.
А я, поев, решил, что нужно что-то делать, сказал псу еще пару слов, пошел дальше и выбрал случай позвонить из пивной. Нашел в книге телефон священника, который один раз в тюрьму приходил. Трубку он сам снял и сказал, что помнит меня, а когда он наговорился вдоволь, я сказал, что у меня нет денег и мне нужна работа.
— Позвоните вот но такому номеру,— говорит он.— И помните,— говорит он,— каждый из нас может споткнуться, если мы будем полагаться только на собственные силы.
— Верно,— говорю я.
— До свидания,— говорит он.— Да будет над вами милость господня, да ниспошлет он вам силу,— говорит.
— Да,— говорю,— добрый вам день и большое спасибо.
Тогда я позвонил по другому номеру, но какая-то девушка сказала, что этого типа сейчас тут нет, и велела позвонить ему домой вот по такому-то номеру. Я позвонил и нарвался на его хозяйку. А она сказала, что его нет дома, но он будет вечером и, чем звонить, пусть я просто приду.
Я сказал, что так и сделаю, и вошел в бар, но закуску еще не ставили, и я вышел на улицу и подождал, а потом вернулся и наметил прилично одетого типа, который там один пил. Прямо подошел к нему и спросил, не поставит ли он мне кружечку.
— Конечно,— отвечает.— Только, может, лучше большую? — И сказал бармену, чтоб тот налил.
— Дела плохи? — спрашивает.
— Хуже некуда,— говорю, и он начал толковать про экономическую депрессию, а я пью полегонечку, пока не вынесли закуску. Тут мы оба к стойке подошли, и я за пару минут навернул, сколько смог, а он заметил и давай блюда подвигать так, что самые большие куски против меня оказывались.
— Ешьте,— говорит.
Но тут ввалились его дружки. Все тоже франты, и он начал с ними трепаться, а про меня вроде забыл. Я стою, допиваю кружку, и провалиться мне, если они не начали толковать о судебных разбирательствах. Словно они адвокаты. Ну, я немножко занервничал, а вдруг, думаю, они про мое дело заговорят, а потому, когда они заказали себе по второй и мой тип повернулся ко мне спросить, не хочу ли я еще кружку, я сказал: нет, спасибо, и ушел.
Тут я подумал, что надо бы на ночь как-нибудь устроиться. В такую хорошую погоду я бы свободно в парке переночевал, но нужно было о Терри позаботиться, и я подумал: чего откладывать? Пойду и попробую договориться с миссис Клегг.
