Молодых здесь почти нет. По-настоящему молодых. Один только гитарист, паренек лет восемнадцати, и выглядит он заправским франтом. Даже шляпу не снял, широкополую шляпу, темно-красную, с красной же лентой, но посветлее. И за ленту заткнуто зеленое перо. На нем широкие в бедрах брюки и двубортный жилет. Узкая куртка в обтяжку, рукава светлее, чем остальная ткань, от хлястика на спине она кажется еще у́же. Подобный наряд большая редкость, такое только и увидишь изредка на каком-нибудь молодом маори и поневоле подумаешь, где он умудрился это раздобыть. Да еще гитара. Роскошный инструмент — лакированное дерево отделано перламутром, ленты, пышный бант,— и до чего же нежно обращается с нею владелец. И вот странно, он словно совсем не чувствует жары, ничуть не вспотел.
— Жарко, Рэнджи,— говорит Дэйв.
— Да, славно.
Рэнджи любит жаркую погоду. Теперь, когда настала жара, кашель почти совсем его отпустил. Он очень неплохо себя чувствует, только устает немножко. В следующий раз, когда Джерри пойдет охотиться на диких свиней, он тоже пойдет. Давно уже он не охотился на свиней.
— И ты иди с нами, Дэйв,— говорит он.— Мы возьмем собак, и я научу тебя убивать дикую свинью просто ножом. Когда-то я научил Седрика.
А-а, теперь кажется, давно-давно это было.
— Рэнджи,— просит Дэйв,— расскажи мне про Седрика.
Но тем временем Джерри выходил за дверь и теперь вносит новый бочонок, и его встречают восторженными криками. Надо расшатать и вынуть затычку из опустошенного бочонка и загнать ее заново. Это хитрая задача, и все затихают, а Джерри, уложив бочонок боком на полу, трижды осторожно постукивает молотком. И потом — хлоп! Затычка ловко вбита на место точь-в-точь как надо, ни струйки пива не выплеснулось, и радостные крики приветствуют это чудо.
Джерри воздвиг бочонок на столе и льет пиво в большой эмалированный кувшин.
— Пены-то, пены! — говорит он.
Но тут же подставляет кувшин так, чтобы пиво текло по стенке, и это помогает. С полным кувшином Джерри первым делом направляется к маленькой, иссохшей древней старушке, сидящей неподалеку от Дэйва. Она почти произведение искусства, думает Дэйв. Будто взята из какого-нибудь музея и ожила. Сидит, курит трубку, прилипшую к изгибу толстой нижней губы, и время от времени метко сплевывает на пол перед собой. По лицу никак не скажешь, что это женщина. Но и не то чтобы мужское лицо… существо без пола. Чувствуется, она живет на свете давным-давно и за долгий свой век обратилась в человека иной, невиданной и неведомой породы.
— Очень старая дама,— говорит Дэйв.
— Да, очень старая.
Это миссис Параи,— поясняет Рэнджи.— Она живет в селении выше в горах. Не выучила ни единого английского слова, и никто не знает, сколько ей лет, говорят, за сто.
Вон посмотри. Видишь, около нее Джерри? Она ему прапрабабка. Он привез ее сюда, прокатил в большой машине.
А меж тем гитарист допил пиво и снова заиграл. Играет что-то томное, мечтательное и при этом раскачивается, голова свесилась на грудь, глаза полузакрыты, коленки сгибаются то так, то эдак, и мелодию один за другим подхватывают все новые голоса, в каком-то особенном, своеобразном согласии. Пошла танцевать Эйлин, жена Рэнджи, сперва совсем одна. Шелковисто-блестящие волосы ее зачесаны наверх и открывают лоб, болтается на шее длинная нитка тяжелых бус. На облегающем платье красного шелка, почти у подола, большая прореха. Танец ее — странная смесь. Она закатывает глаза, трясет животом, одной рукой словно бы подкидывает невидимый пои [9], а другой рукой посылает воздушные поцелуи, словно какая-нибудь эстрадная певичка; и ноги ее, не слишком устойчивые в туфлях на высоких каблуках, тоже напоминают об эстрадной певичке, правда второсортной. Когда она покрепче топает ножкой, чувствуешь — весь пол дрожит.
— Она любит танцевать шимми,— говорит Рэнджи.
— Понятно,— говорит Дэйв.— Значит, вот как вы называете этот танец?
— Что ж, она ведь женщина,— говорит Рэнджи.
Они смотрят, а гитарист играет быстрей, быстрей, и вдруг с изумлением понимаешь, что и мелодия уже другая, куда веселее. Теперь уже многие танцуют вместе с Эйлин, и пол ходит ходуном. Даже худые щеки Рэнджи вздрагивают; а праправнук миссис Параи весь трясется, как студень. Здесь в хижине он самый толстый и тяжеловесный. На нем красный с желтым свитер, который надо, пожалуй, измерять квадратными метрами; он не пел, он словно и не замечает никого — сидит и читает газету. А для удобства прислонил газетные листы к своей соседке. Вероятно, это его жена, думает Дэйв, по крайней мере на руке у нее обручальное кольцо. Сидит она спокойно, не шевелясь и, видно, ничуть не против газетного листа, закрывающего ей пол-лица. Она очень толстая, посмотришь — жена как жена, прямые волосы разделены посередине пробором, полукругами закрывают уши и длинными косами спадают спереди по плечам.
— Пей,— говорит Рэнджи.
— Твое здоровье, Рэнджи, а теперь мне надо идти.
Он объясняет, почему спешит, и Рэнджи спрашивает — стало быть, у Эндерсонов сегодня тоже гости?
— Да. К ним приедут друзья из города.
