— Что маори, что пакеха — все одинаковы,— говорит Рэнджи.— И те и другие — люди.
— Ты прав, Рэнджи,— говорит Дэйв.
Кому знать, как не тебе, раз ты приятель Седрика, прибавляет он.
— Седрик мне друг,— говорит Рэнджи.
И рассказывает — однажды они с Седриком целый день трудились, большими буквами вырезывали свои имена в коре дерева, выбрали самое большое дерево на весь лес. Рэнджи, Седрик, Друзья — вот что они вырезали. А потом подумали — так не годится. Это дерево слишком большое. Пожалуй, скоро его срубят. И они вырезали ту же надпись на молодом дереве, таком тонком, что надо было обойти его вокруг, чтобы дочитать до конца. Рэнджи, Седрик, Друзья. А после подумали — так тоже не годится. Дерево растет, сказал Рэнджи, и кора отваливается, нарастет новая кора, и никто не узнает, что мы тут написали.
Пришлось им поразмыслить, и они додумались — надо найти хороший твердый камень. Тогда надпись останется на веки вечные.
— Но ты сам знаешь, Дэйв, здешний камень слишком мягкий. Он выветривается. Искали мы, искали, никак не могли найти, что надо. Все время искали, но без толку. Рэнджи, Седрик, Друзья — так эти слова и не высечены в камне.
И вдруг Дэйв вспомнил, о чем давно хотел спросить у Джерри.
— А пещера Седрика? — спрашивает он.
Кажется, Рэнджи как-то странно на него посмотрел, а впрочем, за темными очками не разберешь.
— Понимаешь, что я хочу сказать, Рэнджи? Можно сделать надпись в пещере, ветер туда не достанет. И надпись сохранится навсегда.
— Эй-и!
Только это и вырвалось у Рэнджи, и он замолк надолго. Дэйву не разглядеть его глаз за темными стеклами, и он подумал о старой миссис Параи. Встретив ее взгляд, чувствуешь — совсем неважно, что она не носит темные очки. Все равно смотришь в черную-черную ночь, древнюю и загадочную. Непроницаемую. Этот народ словно та сторона долины за стеной, которую не освещает луна… сторона, покрытая лесом.
— Завтра мы идем в кино,— говорит Рэнджи.
Или послезавтра, или еще через день.
— Хорошая картина?
Рэнджи думает, хорошая. Боевая, говорит он. Те, которые про любовь, мне не нравятся.
А может, подождем и посмотрим бега. Только это очень дорого. Пожалуй, подождем овечьей ярмарки. Развлечемся.
Сегодня я слышал, стреляли из ружья.
— Да,— говорит Дэйв.— Это просто так.
Миссис Дэйли приезжала. Старая миссис Дэйли.
Да. Рэнджи знает, она проезжала мимо. Он видел следы подков на дороге и узнал ее кобылу.
А что еще он знает? — подумал Дэйв. Не разберешь. И как он мог отличить следы кобылы от следов того жеребца? Хотя кобыла, наверно, подкована, а жеребец, наверно, нет.
И опять перед ними стоит Джерри с кувшином.
— Нет, Джерри, спасибо,— говорит Дэйв и встает. И при этом думает — у Эндерсонов будет ничуть не приятней, чем здесь. С таким же успехом можно бы и остаться.
— Выпей еще пива, Дэйв,— говорит Джерри,— и я тебя отвезу. Жалко, что ты уходишь.
А Рэнджи уже протянул руку на прощанье и в то же время заговорил с Джерри. Дэйв не понимает, о чем они, только уловил несколько раз повторенное «такси» и подумал — может, это связано с будущим походом в кино.
Но вот они поговорили, Джерри обращается к Дэйву — ладно, поехали,— и голос его прозвучал как-то по-другому. Будто он на что-то решился.
Дэйву давно уже отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, и теперь он разочарован: небо затянули тучи, стало гораздо темнее, и не угадаешь, в какой стороне луна. Небо нависло совсем низко, стало душно, сыро и неуютно, почти как было в доме. Его взяла досада.
— Послушай, Джерри,— говорит он,— спасибо тебе, я и так обойдусь.
Но Джерри уже сидит в кабине грузовика и запускает двигатель.
— Залезай, приятель,— говорит он.
Несколько минут он дает мотору работать вхолостую, потом спрашивает — а ты умеешь водить машину?
Дай ей горючего. Вот так. Дай ей напиться.
И, вылезая из кабины, говорит:
— Когда увидишь меня, включи фары, Дэйв. Да смотри, чтоб мотор не заглох.
Еще не очень понимая, что к чему, Дэйв послушно передвигается на место водителя и вдруг видит — ожила, тронулась крытая легковая машина. Джерри повернул ее, проехал немного по дороге, потом вылез и вернулся к грузовику.
— Вот и ладно, Дэйв,— сказал он, дотянулся и выключил мотор.
Они забрались в ту машину, и Джерри сперва просто сидел и восхищался.
— Ай-я-яй!
Увлекшись, он с размаху стукнул Дэйва по ляжке. Потом включил дворники, и они заскользили по ветровому стеклу, словно бы в такт едва доносящимся из дома переборам гитары.
— До чего же мне хотелось хоть разок на ней прокатиться, Дэйв,— говорит он.— Тебя отвезти — святое дело. И никто не узнает.
Он включил сцепление.
— Какой у нее ход мягкий, а, Дэйв? Идет будто по шелку. Вот здорово! Будто доброе пиво в пересохшую глотку. А силища!
Лишь изредка на несколько ярдов он включает полную скорость, а больше ведет машину не быстро… и порой снимает руки с баранки, запрокидывает голову и радостно смеется и повторяет — ай-я-яй!
Дэйв говорит — вовсе незачем переезжать Эндерсонов овраг, но Джерри не согласен. Нет уж, он хочет испытать тормоза.
Силища!
