До рынка не так уж далеко, но, пока они туда добрались, солнце выпило всю утреннюю свежесть. Тени быстро сжимаются в коротенький обрубок, трава мигом высыхает и уже не блестит. Она кажется тусклой, безжизненной. И овцы идут теперь гораздо медленнее. Торговля еще не начиналась, поблизости ни души, но скат некрашеной крыши, обращенный к солнцу, уже исходит жаром. Солнце обрушилось на голову, на плечи, тень стремительно тает, и Дэйву вдруг стало тошно, подступило отчаяние. Скоро совсем некуда будет податься, негде спрятаться от палящего солнца, а если б и нашлось убежище, тебе все равно не свернуть с этой пыльной дороги, надо шагать и шагать миля за милей.
— О господи, Джонни,— говорит он,— в такой день я не прочь бы поменяться с Седриком.
Но передовым овцам вздумалось свернуть на боковую дорогу, ведущую к железнодорожной станции, что виднеется в просвете между ивами, за мостом, переброшенным через реку. Старик послал пса Джока погнать овец обратно, прошло несколько минут, покуда пес управился с задачей. Когда все уладилось, Дэйв увидал, что вперед, к голове отары, пробиваются все те же четыре овцы. Он уже узнает их и, припомнив слова старика о собаках, думает — наверно, эта четверка — прирожденные вожаки, такой у них нрав. Позади поднятая отарой пыль так и висит в недвижном воздухе, и чувствуешь — воздух поистине тяжел, под стать ему и небо должно бы не сиять чистейшей синевой, а потемнеть и налиться тяжестью туч. Хозяин весь в пыли, хотя, стараясь ее избежать, ехал по самому краю дороги. Покачиваясь то вправо, то влево в лад медлительному шагу лошади, он стянул с себя пиджак и перекинул через руку. У Джонни взмокшие волосы под козырьком кепки прилипли к потному лбу, и Дэйв с досадой говорит — взял бы пример с хозяина и скинул пиджак. И на черта нужен этот дурацкий воротничок?
— Не твое дело,— слышит он в ответ.
— Ладно, Джонни, а вот с погодой творится что-то не то, как по-твоему?
— Погода как погода,— говорит Джонни. Совсем неплохо, когда светит солнышко. Дэйв весь свой век живет в Новой Зеландии, вот и избаловался. Вырос бы где-нибудь в Лондоне, так научился бы ценить солнечный денек.
— Ладно, Джонни,— говорит Дэйв.— А все-таки слишком жарко, ведь еще рано. Не удивлюсь, если откуда-нибудь надвинется буря.
— Ничего похожего,— говорит Джонни.— Отродясь не слыхал, чтоб пошел дождь, когда в небесах ни облачка.
— Ладно, Джонни, ладно,— говорит Дэйв.
И думает — это все жара, Джонни тоже из-за нее злится. Однако уступать неохота. Дэйв и сам зол, и его подмывает доказать Джонни — дождь непременно будет. Почему-то это страшно важно, и хорошо бы спросить мнение хозяина. Но смешно же оборачиваться и кричать — мол, как по-вашему, мистер Макгрегор, не собирается ли дождь? Попробуем поддеть Джонни иначе.
— Да, Джонни,— говорит он,— насчет такой погодки у Седрика мозги всех лучше сработали, это точно.
Но и Джонни тоже настроился на ссору. Он смеется — холодно, враждебно (никогда еще Дэйв не слышал, чтобы Джонни смеялся).
Попробовал бы Дэйв ради хлеба насущного поработать в пекарне, это пойдет ему очень даже на пользу. Да, вот поди попробуй, чем зря языком трепать.
— А сам ты, видно, уже пробовал,— говорит Дэйв.
Нет, сам не пробовал. Но знает, каково это. Известно Дэйву, что пекари работают нагишом, такая там жарища? Джонни помнит, раз на рождество его корабль возвратился из плаванья в Англию, а там всюду лежал снег. И как-то вечером на улице началась драка: пекарь стал гнать безработного парня, тот сидел на решетке подвального окна и грелся, там из подвала шел теплый воздух. Пекарь выбежал на улицу и стал ругаться и грозил какой-то длиннющей скалкой. И когда его спросили, чем он ему мешает, сидя тут, он заявил — с него вши валятся в тесто. И пошла драка, вся улица ввязалась. Но пока еще не разодрались вовсю, Джонни залез на решетку, заглянул внутрь и увидал — в пекарне все работают нагишом.
— Так что придерживай язык, Дэйв,— заключил он.
И Дэйв говорит — занятная история, но Джонни знает не хуже него, Дэйва: ни к каким пекарням Седрик даже близко не подходил.
— Так что теперь уже я тебе посоветую — придержи язык, Джонни.
Во-первых, ты выглядишь дурак дураком. Было б у меня зеркало, я бы тебе показал.
Нет, извини, это я зря сболтнул. Ну а если Седрик и впрямь сбежал в лес? И теперь уже навсегда? Кто его осудит? Только не я. Так чего ради врать дальше?
Джонни призадумался, отвечает не сразу:
— Я не вру, Дэйв. Но с чего ты взял, что Седрик ушел в лес? Почему бы он ушел?..
— Почему, Джонни? — переспрашивает он.— Почему? С таким же успехом можешь спросить, почему человеку иногда приходит охота удавиться. Почему? Потому. Вот так.
Из-за всего на свете.
Джонни слушает терпеливо, внимательно; теперь он совсем не злится и не обижается.
— Не понимаю я тебя, Дэйв,— говорит он.
Опять призадумался и продолжает:
