Если овец не вывести в путь на рассвете, к ярмарке опоздаешь. Когда хозяин зашел к Дэйву с Джонни и разбудил их, им показалось, еще стоит глубокая ночь. И Джонни, зажигая свечу, говорит уже в который раз — незачем Дэйву идти, если не хочется.
Но все решено еще с вечера. Старику довольно и одного помощника, и он сказал, пускай лучше с ним пойдет Джонни; а, стало быть, Дэйву придется жечь сушняк: тот кустарник, что Джонни срубил минувшей зимой, можно было спалить и раньше, но, пока держалась погода, старик со дня на день откладывал. Все отлично высохло, и старик рассчитал, что пал выйдет превосходный, как никогда. Но он дожидался ветра, чтоб подул в ту сторону, куда надо. С неделю назад шел дождь, но не сильный; и с тех пор хозяйка без конца пристает к самому — пускай покончит с палом до осени, старый дурак, и ругательски его ругает — мол, вечно он все делает не так. Но он пропускает брань мимо ушей. Ведь надо было собрать и пересчитать овец, отделить тех, от которых он хотел избавиться, рассортировать их и отмыть и отлучить ягнят, какие имеются. А накануне опять небо хмурилось, грозя дождем, но к вечеру прояснилось. И старик решил — с палом преспокойно можно и обождать. Да и не надеялся он, что Дэйв, совсем неопытный, в одиночку справится с такой работой. Нет, пускай делает что заблагорассудится. Хочет — идет с отарой, не хочет — пускай остается дома с хозяйкой и денек отдохнет. И Дэйв сказал — с удовольствием пойдет с ними.
И вот они в пути.
На выгоне в предутренний час, когда совсем еще темно и звездно, овцы оказались на редкость оживленными и подвижными, только их было не разглядеть. А к тому времени, как две собаки, которых взял с собою старик, сбили их в кучу и загнали на скотный двор, звезды начали бледнеть. Теперь овец стало видно, и пока старик верхом поднялся немного по склону и оглядел выгон, проверяя, не осталось ли в дальнем углу отбившихся, остальные притихли — слышалось лишь тяжелое дыхание, но блеять и топтаться на месте все принимались, только если одна из собак подходила слишком близко.
Потом старик вернулся и велел Дэйву с Джонни отправиться вперед: он подождет, пока они будут примерно у лощины, и тогда пустит овец. Дэйву надо ждать у развилки, где отходит дорога к Эндерсонам, чтоб овцы не свернули туда, сказал он, а Джонни пускай двинется дальше вперед большаком. Они тронулись, и так завыли и начали рваться с цепи оставленные дома собаки, что Дэйв подивился своему спокойствию — неужели у него каменное сердце?
— Джонни,— говорит он,— а не жалко будет тебе совсем уйти отсюда?
— Похоже, я нынче и уйду,— говорит Джонни.
— Ты это серьезно? — спрашивает Дэйв.
Но он уже понял. Накануне Джонни поздно лег спать, потому что старательно начищал лучшую пару башмаков; потом достал из чемодана аккуратно сложенный костюм, прошелся по нему щеткой и вывесил готовенький к утру. Заодно с костюмом развесил белую рубашку, крахмальный воротничок и галстук; потом сходил в дом, принес горячей воды и побрился. Лег было в постель, но пришлось опять зажечь свет и поискать запонки, а попутно он наткнулся на кепку, про которую сперва забыл. И теперь в лихо заломленной кепке, так что надо лбом виднеются волосы, при своей походке вразвалочку он ни дать ни взять моряк, только-только сошедший с корабля. Если б его не знать, можно бы подумать, что он подвыпил. Когда одевались, Дэйву пришлось помочь ему просунуть запонки в тугие петли воротничка — и в первом утреннем свете Дэйва поразило, как переменился облик Джонни от этого крахмального воротничка. Не то чтобы лицо казалось еще изможденней, чем прежде, но в нем появилось что-то беспутное.
— Джонни, а ты не изжаришься в таком наряде?
Джонни ответил — идучи в город, он предпочитает выглядеть прилично.
— И давай-ка прибавим шагу, Дэйв,— говорит он.
