По мере того, как наступал рассвет, землемер и скваттер стали выходить из забвения, в которое они были погружены ночью. Хотя жизнь в них постепенно угасала, но мысли их все еще были обращены к земле, на тот театр, в котором они были актерами на протяжении десятков лет.
– Дядюшка пришел в себя, – сказала Урсула, подходя к двери, – он зовет вас обоих, особенно вас, Мордаунт. Он хочет с вами поговорить в последний раз.
Мы хотели войти в комнату, но остановились на пороге, услышав голос Эндрю, который в это время заговорил со старым скваттером.
– Мильакр! – сказал землемер, повысив голос. – Можешь ли ты ответить мне. Мы оба собираемся в дальнюю дорогу, и нехорошо пускаться в этот путь с сердцами, отягощенными дурными помыслами и чувствами. Если бы у тебя была такая племянница, как моя Урсула, то ты, вероятно, легче бы расстался с землей и с радостью перенесся в тот мир, в который идем мы с тобой.
– Он знает, что такое смерть и вечность, – прошептала Пруденс, – я уверена, что это ему известно… У него были благочестивые предки.
– Видишь ли, Пруденс, как хорошо иметь благочестивых предков, но еще лучше раскаяться в своих грехах, потому что там будут нас судить по нашим делам, а не по поступкам предков.
– Отвечай ему, Аарон, – прибавила Пруденс, – чтобы мы знали, в каком состоянии духа ты перешел в вечность. Послушайся землемера, он человек добрый…
До этой минуты скваттер не говорил ни слова. Я уже подумал, что у него отнялся язык. Но, к великому моему удивлению, он заговорил твердым и по-прежнему звонким голосом.
– Если бы не было землемера, – сказал старый скваттер, – тогда не было бы границ и межей. И я бы не лежал здесь, при последнем дыхании.
– Забудь все это, как должно доброму христианину, – возразила Пруденс, – сам Бог повелел прощать врагам… Да, прости землемеру, потому что в тот мир нельзя идти со злобой в сердце.
– Мильакр сделает лучше, – сказал Эндрю, – если он попросит прощения у Бога за свои собственные грехи… Впрочем, не подумайте, что я пренебрегаю его прощением… Я мог его обидеть, потому что мы все очень грубые люди, не видавшие общества… И со своей стороны, я прощаю его так же охотно, как принимаю его забвение моих обид.
Глухой вопль вырвался из широкой груди скваттера. Это было как бы невольным признанием в совершенном преступлении.
– Да, – добавил землемер, – благодаря Урсуле…
– Я здесь, дядюшка! – вскрикнула Урсула, желая остановить речь Эндрю Койеманса.
– Да, благодаря моей племяннице, – продолжал землемер, – я очень изменился в последнее время.
– Это не я, а само Провидение, по вечной своей милости, просветило ваш ум и сердце.
– Милое дитя, я понимаю, что сама судьба послала ангела на землю, чтобы быть наставником бедного голландца, невежды, который ничего не знал, даже правил своей религии… Да, Мильакр, я с радостью принимаю твое прощение, потому что легко будет умирать, не оставляя после себя ни одного врага.
– Я надеюсь, – прошептал Мильакр, – что в том мире, куда мы идем, нет ни закона, ни уполномоченных.
– Ошибаешься, Аарон. Там весь закон и все правосудие.
– Хорошо вам так спокойно рассуждать, с вами никакого зла не произошло, не говоря уже о том, что мы шли по жизни совершенно различными путями. Все мои расчеты пропали. Срубленный лес, который я намеревался продать в Олбани, сгниет на месте. Дети мои разбежались, и, к довершению всего, я умираю и ничем не могу им помочь!
– Оставь свой лес в покое, – сказала тихо Пруденс, – забудь землю и обрати свои глаза на то, что предстоит тебе впереди. Каждая минута твоей жизни сочтена.
– Неужели ты хочешь, чтобы я забыл тебя, Пруденс, – прервал Мильакр, – тебя, мою жену, которая прожила со мной сорок лет, которую я взял молодой и прекрасной, которая подарила мне столько детей и была так верна, трудолюбива и послушна? Неужели ты хочешь, чтобы я забыл тебя, Пруденс?
Эти слова, вырвавшиеся во время агонии, заключали в себе что-то торжественное и вместе с тем трогательное. Они ярко показывали посреди этих диких и грустных сцен разыгравшуюся перед нами драму.
Урсула была тронута. Она с участием подошла к старым супругам, которые никогда в жизни не разлучались. И несмотря на то, что Мильакр был убийцей ее дяди, она была готова, если бы это только было в ее силах, облегчить его страдания. Сам землемер поднял голову и с умилением смотрел на эту сцену.
– Нет, я не хочу, чтобы ты забыл меня, – ответила Пруденс прерывающимся голосом, – потому что нет закона, который бы этого требовал. Я и ты одна душа и одна плоть, и, вероятно, Провидение не захочет разлучить нас!.. Я не долго останусь здесь на земле, Аарон, и скоро последую за тобой… Там, я надеюсь, мы не найдем ни лесов, ни земель, которые так тревожат твою душу.
