Ардак никогда еще не испытывала такой радости. Быстрыми шагами она шла домой, спеша поделиться с отцом новостью. Шаги ее не поспевали за полетом мыслей. Казалось, дом, до которого оставалось не больше сотни шагов, не приближается, а отдаляется от нее. Тогда она пустилась бежать. При этом волосы ее развевались, а черные, как смородина, глаза горели.
— Коке! — воскликнула она, задыхаясь, едва перешагнув через порог.
Отец медленно повернул к ней голову. Он сидел боком к двери, обняв руками колени.
Ардак слышала, как он сказал, не глядя в лицо, сидевшему рядом с ним Рымбеку:
— Я понял. Хватит слов, надо действовать.
Должно быть, они уже кончили разговор.
Рымбек сейчас же вышел, на ходу поздоровавшись с Ардак.
Девушка не могла понять, почему так неожиданно оказался у них этот крупный работник треста, никогда ранее не заходивший. Но на расспросы у нее не было времени. Она быстро положила на стол томики сочинений Ленина, а сверху — часики, которые сняла с руки.
— Это первые успехи вашей дочери, коке! Когда меня стали хвалить перед всем собранием, я не могла слушать от волнения!..
Сидевший неподвижно, как статуя, Алибек взглянул краешком глаза на книги, неохотно протянул руку и взял со стола часы. Прочитав выгравированную сбоку надпись — «Ардак Мырзабековой за ударный труд на культурном фронте», спросил:
— Кто сделал эту надпись?
— Слесарь Лапшин.
Алибек положил часы на стол, снова обнял свои колени и, не изменяя сурового выражения лица, сказал:
— Ты это получила за обман или продала свою совесть?
С лица девушки медленно сходил румянец, губы у нее вздрагивали, дыхание стало прерывистым. Не зная, что ответить, она села позади отца.
Она видела старый шрам на шее Алибека — след от удара ножом. Это навело Ардак на воспоминания о далеком ауле, о том забытом страшном дне… Справившись с собой, Ардак ответила:
— Я не умею ни продаваться, ни обманывать. Получила подарок за честную работу. Вы, коке, хорошо взвесили свои слова? Они для меня тяжелее камня!
Не в силах говорить дальше, она заплакала. Никогда Алибек не говорил с ней так грубо, злобно.
— У меня и слез не осталось, чтобы заплакать, как ты, — сказал Алибек. — Давай взвесим, кому тяжелее. Я упал с коня, раненный в жестоком бою. А ты, вместо того чтобы подать мне повод, уходишь к чужим. Это для меня тяжелее, чем рана, нанесенная врагом.
— Кто вам враг?
Алибек промолчал. Лицо его было темно-серое, только при слабом свете керосиновой лампы сверкали маленькие глаза.
Не в силах смотреть в эти глаза, Ардак опустила голову. Каменный уголь, горевший в плите, нагрел землянку до духоты, Ардак задыхалась.
— Вы что же, передумали? — спросила она с тревогой спустя некоторое время. — Вы тогда мне говорили, что решили честным трудом заработать доверие народа, что со старым покончено навсегда.
Алибек молчал.
— Я не могу понять, — продолжала Ардак, — или вы мне говорили неправду?
Не отвечая на ее прямой вопрос, Алибек горестно заговорил о другом:
— Учил, воспитывал… Даже в эти дни, когда над моей головой повисли черные тучи, я, как медведь, таскаю на своем горбу отцовские заботы.
— Вы все это делали только для себя, ради своего утешения. Так выходит. Теперь, когда собственная ваша жизнь увяла, словно прошлогодняя трава, вы готовы выдернуть зеленые побеги новой жизни.
— О какой жизни ты говоришь? Это не жизнь — это мучение!
Ардак горячо возразила ему:
— Народ, который я вижу вокруг себя, книги, которые читаю, учат, что жизнь — это труд. За свой короткий век я находила настоящую радость только в труде. Это так! Иначе люди не трудились бы в шахтах с таким воодушевлением!
Алибек отрицательно повел рукою.
— Все пустяки, дочь! Если человеку осталось жить только до обеда, если человек лишился всех своих богатств, говорить о том, что труд воодушевляет, — это опьянение! Опьянение, которое опаснее всех увлечений молодости! Очнись, иначе отравишься!
— Я не опьянена и не увлечена молодостью! — воскликнула Ардак. — И не хочу горевать о вашем прошлом. Дороже всякого богатства, дороже всего на свете для меня эти три книги, эти часы и эти строчки, которые выгравированы на часах. Я услышала от народа теплые слова, почувствовала заботу о себе. По правде говоря, ничем этим вы меня не баловали, коке. И все-таки я не покидала вас!.. — она помолчала и закончила с твердостью: — А теперь не пришло ли нам время попрощаться?
Алибек тяжело встал с места.
— Значит, только и осталось, что попрощаться?
Не сказав больше ни слова, он натянул на плечи свою, рабочую одежду и, взяв лопату, вышел.
Высокие сугробы. Безлунная, темная ночь. Всюду запорошенные снегом землянки. По узкой тропе, похожей на заячий след, шагал Алибек к шахте, слушая, как скрипит снег под ногами.
Теперь он знал: дочь около себя не удержать, она становится чужой. Он не ждал, что Ардак проявит такую твердость. Еще недавно Алибек боялся только одного: как бы она не привязалась к Мейраму. Теперь выходило, что опасность более серьезна. А тут еще и Орлов ненадежен.
