— Держитесь того, что нравится… Я встречала людей, которые загораются быстро, но так же скоро гаснут. А я ищу чувство, которое не гаснет до самой смерти. Если вы сейчас скажете мне что не погаснете, — не поверю. Только тогда поверю, когда своими глазами увижу, что вы верны чувству. А это требует времени, терпения.
— Терпение легко превратить в муку!
— Этого не случится, если вы не спутаете любовь с простым увлечением.
Это был первый случай, когда они свободно разговаривали. И Мейрам говорил уже без утайки:
— Сегодняшнюю ночь я никогда не забуду. Это одна из счастливых ночей моей жизни! Раньше я замечал только красоту вашу, теперь увидел и полюбил ваше сердце. Если хотите, испытайте меня. А я больше не могу ни испытывать, ни ждать! — он быстро наклонился и поцеловал Ардак.
Девушка шла, опустив глаза, — она не успела ни отшатнуться, ни принять этот поцелуй. Она не испугалась и не рассердилась — трепет прошел по всему ее телу.
Вдруг у нее вырвалось:
— Нет, нельзя так, не надо!
Так же неожиданно она выскользнула из объятий Мейрама и побежала домой, чтобы не выдать свои слезы — в них и радость была и тревога.
С нарастающей силой дул буран, окутывая снежной пылью возвышенность, на которой раскинулась Караганда. Снегом завалило двери и окна земляных бараков, шурфы и каменные карьеры. Между шахтами нарушилась связь, порвались телефонные провода.
Буран разыгрался в полночь и к утру достиг высшей силы — свистел, завывал, валил прохожих с ног. Шахты часто подавали гудки, чтобы помочь заблудившимся найти дорогу. Звук не разливался, как всегда, по окрестностям, его сносило ветром в одну сторону. В городе, куда ни глянь, выросли снежные холмы. Свирепая метель держала в своих удушающих объятиях новый, только что возникший город.
Замело снегом и землянку, в которой жил Жанабыл вместе с Майпой и ее родителями. Маленькие окна землянки засыпало: нельзя было понять, рассвело или нет.
Жумабай, как всегда, проснулся раньше других, пошел было наружу, но сейчас же вернулся.
— Жена, вставай, зажги лампу, на дворе сильный буран. Двери завалены снегом.
— Рассвело?
— Кажется, светает. Слышишь, мычит наша черная корова?
Жанабыл, еще лежавший в постели, рассмеялся.
— Что, или сообщает о наступлении утра?
— Просит корма. Рогатый скот ночью никогда корма не просит.
Зажгли лампу. Жумабай принялся крутить и мять свои овчинные штаны.
— Вы, отец, каждый день мнете эти штаны. В чем они провинились перед вами? — не унимался Жанабыл.
— Кожаные вещи любят, чтобы их мяли, сынок.
— Штаны, наверно, уже по горло сыты такой любовью. Выбросьте их, я куплю вам новые, ватные.
— Ни за что не брошу: «Шкура овцы лучше всякого шелка», — гласит поговорка.
Жумабай заправил полы пиджака в штаны и вышел в коридор землянки, одновременно служивший и коровником. Черная корова стояла, жуя. Рот ее кривился то в одну, то в другую сторону. Жумабай испугался, решив, что чернушка чем-то подавилась. Быстро поставил лампу на землю, подбежал к корове, засунул руку ей в рот, извлек кусочек кости. Рассматривая его, Жумабай покачивал головой и говорил сам с собою:
— Воля божья, зачем она жует эту кость? — потом снова отдал кость корове. — На, пожуй, скотинка моя, пожуй. Видно, зачем-то это тебе нужно. Сейчас подброшу сена.
В углублении, вырытом в углу коридора, хранился небольшой запас сена. Опасаясь любителей чужого добра, Жумабай хранил сено, как в сундуке. Достав из хранилища небольшую охапку, он положил ее перед коровой, пошел было в землянку, но оглянулся. Заметив на земле несколько стеблей и листочков, он не поленился подобрать их. Опять подошел к корове и, поглаживая, щупая вымя, возобновил прерванную беседу:
— Не жестко было лежать? Когда же ты дашь молоко, мое животное?
Жанабылу всегда доставляло удовольствие наблюдать за поведением тестя. Вот и сейчас: осторожно открыв дверь, он исподтишка подслушивал его бормотание. А Жумабай, меняя подстилку под коровой, не унимался:
— И навоз у тебя чистое золото…
Тут Жанабыл не выдержал:
— А зачем он вам? Неужели собираетесь топить кизяком? Ведь кругом уголь!
— Лишнее добро не в тягость, сынок. Кизяк может пригодиться на розжиг угля.
— Если бы вы относились к производству, как к своему хозяйству, большая польза вышла бы, — заметил Жанабыл и открыл наружную дверь.
Выход из землянки был наглухо завален снегом. Жанабыл стал сгребать его в коридор и с большим трудом пробил ход. Вышел, но тут же вернулся.
— Ой-ой! Буран дует с такой силой, что на ногах не устоишь… Все-таки на работу нужно идти!
— Смотри, сынок, буран — враг опасный.
