— Если каждый токарь, кузнец и слесарь поставит, скажем, на фланце свою метку, то всегда можно будет узнать, кто его сделал.
— А сколько же тогда получится меток на одной детали?
— Да, многовато. А что же еще можно придумать?
— Нет, этот способ не годится. По-моему, нужно одного квалифицированного рабочего выделить на прием мелких изделий, а крупные работы пусть принимает комиссия.
— Здорово придумали, Борис Михайлович, — сказал Жанабыл, повеселев. — Люди стараются сделать побольше, чтобы побольше заработать. Пусть себе зарабатывают, только никто не давал им права снижать качество продукции. Мы, комсомольцы, хотим проследить за этим делом.
Жанабыл недавно был избран секретарем комсомольской организации завода. Он славился среди молодежи своими страстными, горячими выступлениями на собраниях и производственных совещаниях. Отстающие по работе побаивались его острого язычка, но передовые любили его, знали: Жанабыл поблажки не даст. Он и вне завода был на виду — ко всему восприимчивый, инициативный, веселый. Городской комитет комсомола собирался взять его на комсомольскую работу, а Козлов противился, доказывая, что из Жанабыла выйдет хороший командир-производственник.
Сейчас Козлов опять спросил:
— Ты, парень, сам скажи: к чему сердце лежит? Не заставляй нас из-за тебя спорить!
— Где больше можно получить знаний, туда и пойду, — ответил Жанабыл.
В дверях показалась группа рабочих: собирались устанавливать в цехе новый огромный станок. Его поставили на дощатый помост, который катили по настланным на полу бревнам и трубам. Токари, слесари и машинисты — все, кто находился в цехе, подняли головы, рассматривая этот станок-гигант, сделанный на отечественном заводе. Бригада, устанавливавшая станок, была многочисленна: тут находились и русские, и украинцы, и татары, и армяне, не говоря уже о казахах. Слышался разноязычный говор. Но все понимали друг друга. Главное же — каждый знал, что ему делать.
— Еще раз, взяли!
— Пошла!
Козлов, во все глаза наблюдавший за происходящим, сказал Жанабылу:
— В недалеком будущем, когда наш мехцех превратится в большой завод, мощный кран будет хватать такой станок, как беркут добычу, и ставить на место! Подумай-ка, ведь неплохо быть командиром на таком заводе? Впрочем, решай как знаешь.
— Партия лучше меня знает, Борис Михайлович, кого и куда поставить, — проговорил Жанабыл серьезно.
— Партия посчитается и с твоим желанием, — ответил Козлов и вышел, унося с собой забракованные фланцы.
Он пошел в кузнечный и литейный цехи показать рабочим образцы брака и разобраться, на ком лежит вина.
Двери цехов были широко открыты. Оттуда несся звонкий перестук молотков и шипение огня, рассыпающего искры во все стороны.
По выходным дням Сергей Петрович Щербаков позволял себе просыпаться несколько позже обычного. Вот и сегодня — половина девятого, а он еще в постели. Но жена его, Антонина Федоровна, и по воскресеньям привыкла подниматься рано. А здесь, в Караганде, забот у нее прибавилось. Едва приехав сюда, она поступила работать инструктором в горком партии. Дел у нее хватало: надо было привыкнуть к новой обстановке, к новым людям, да и в квартире навести порядок: ведь Сергей Петрович до ее приезда мало заботился о себе.
В спальне было холодновато и еще не совсем светло. Антонина Федоровна подобрала и положила на тумбочку книгу, которую Сергей Петрович читал перед сном и, засыпая, уронил на пол, поправила на муже сбившееся одеяло, потом вышла в соседнюю комнату. Здесь она, по давнишней своей привычке, начала утреннюю гимнастику.
Антонина Федоровна хорошо сохранилась — ей уже исполнилось сорок, но на вид не больше тридцати. Фигура у нее стройная, высокая, лицо не потеряло свежести, а в голубых глазах нет и тени усталости.
На кухне готовила завтрак мать Антонины Федоровны — хлопотливая, опрятная старушка в белом переднике. Антонина Федоровна ласково поцеловала ее в щеку.
— Доброе утро, мама!
— Здравствуй, моя радость! Здравствуй, моя единственная! — отозвалась старушка.
— Я-то у тебя хоть единственная, а вот у меня, мама, и единственной нет.
Старушка молча вздохнула, — если у дочери и было какое горе, так это бездетность.
— Кажется, ни на что не могу пожаловаться, но все-таки без детей жизнь неполная, — продолжала Антонина Федоровна.
— Ну, рано еще об этом говорить. У меня двоюродная сестра родила в пятьдесят лет. Не обойдет и тебя счастье.
— Спасибо на добром слове… Давай помогу тебе готовить.
— И одна управлюсь. Иди-ка лучше на воздух, утро замечательное. Кстати, разбросай снег во дворе, если уж хочешь поработать.
Всю ночь шел тихий пушистый снег. Все вокруг ослепительно побелело. Зимой в Караганде редко выдаются такие дни, когда небо чистое и снег не крутит поземка. На воздухе Антонина Федоровна повеселела.
Она вернулась в дом оживленная, румяная, разбудила Сергея Петровича.
— Вставай, лежебока! День чудесный, ни облачка, ни ветерка. Отправимся на лыжах за город, в гости к Жайлаубаю, давно старик звал.
— Очень хорошо придумала, — согласился Сергей Петрович. — Бурана ночью не было?
