Удостоенный Государственной премии СССР, этот роман не просто рисует разбогатевшее коллективное хозяйство, но ставит проблему о руководстве нового типа, требующем искоренения пережитков феодально-родовых отношений, мешавших старому руководителю колхоза Жакыпу понять зыбкость успехов, достигнутых путем «хозяйской прижимистости», опоры на близких сородичей, замкнутости в кругу своих земель и своих доверенных лиц (далеко лично не бескорыстных).
Носителем новых идей хозяйствования, обещающего не просто закрепление успехов, но развитие всего колхозного строительства в атмосфере широкого взаимодействия с соседями, районом, областью, с опорой на достижения науки и техники, выступает демобилизованный офицер, агроном по образованию — Жомарт. Сама ситуация, рисующая тот освежающий ветер, который приносит с собой на производство демобилизованный, изголодавшийся по мирному труду и закаленный в боях молодой офицер, далеко не нова в литературе тех лет. Новой была сама общесоветская и одновременно национально-особенная постановка проблем послевоенного строительства, связанного с необходимостью отказа от всего устаревшего, замкнутого, келейного во имя общенародного подъема на новый научно-технический уровень труда, неотделимый от нового нравственно-этического уровня сознания народа-победителя.
С учетом нового уровня уже в 50-х годах обращается и сам писатель к относительно близкому прошлому — годам нэпа, по-своему отразившимся в жизни все еще кочевой в те годы казахской степи, — роман «После бури», трилогия «Очевидец», мудрая, не простая «простота» их и показывает ту глубину социального постижения истории и высоту художественных средств ее выражения, которых достиг Габиден Мустафин, еще и сегодня остающийся в строю активно действующих писателей нашей страны.
Утренняя заря занималась медленно, оттесняла тяжелую темень ночи, природу оживлял рассвет.
Шесть аулов двинулись сразу, тревожа широкий простор ревом верблюдов, лаем собак, скрипом телег. Кочевка разбросана, пестра и шумлива. В утреннем сумраке трудно разглядеть, где ее начало и где конец. Мужчины хмурые, женщины в слезах: аулы перекочевывают в места, где прежде бывать не приходилось, где обитают другие, незнакомые роды.
Впереди ехал бий Махамбетше, глава, предводитель шести аулов. Еще ни одним словом он не обмолвился с двумя спутниками, ехавшими по сторонам; гнедой иноходец мягко покачивал седока.
Тяжело вздохнув, старый бий положил под язык насыбай. Один из спутников, худощавый, большеглазый джигит, протянул руку.
— Ибиш, — проговорил Махамбетше, — когда ты перестанешь попрошайничать?
— Тебе жалко щепотку табака, — упрекнул Ибиш. — Как же ты справишься с заботами шестидесяти семейств?
Махамбетше промолчал. Желтоватая слюна прилипла к его густой и длинной, по грудь, бороде, но ему до этого не было дела. Всегда живой, собранный, румяный лицом, сейчас бий выглядел усталым и бледным.
Помолчав, он чуть обернулся к Ибишу, кивнул:
— Да, забота об одной семье заставит пролить семь потов, а о шестидесяти тем более! Оставили мы родное место, ни затопить нашего горя, ни закопать… Джунус передал: «Землю у вас отобрали русские, а не мы. Зачем кочуете на землю рода сикымбай, тесните своих братьев по крови, будто мало кочевий в беспредельном мире?» Джунус — кровопийца, он согнул в бараний рог роды каракесек, куандык, суюндик, а теперь намеревается поднять против нас весь род сикымбай. Два года мы бились против царя и только под градом пуль отступили. А куда нам деваться, если нас прогонит со своих земель род сикымбай? Бродяжничать по свету, как цыганам? Будем сражаться до последнего человека. Смелости у нас хватит.
— Род сикымбай — многочисленный, выдержим ли… — с опаской проговорил Ибиш, но Махамбетше перебил:
— Хоть их и много, но оружие у них — дубина. Царизм победил нас винтовками. А если дубина против дубины — рискнем. Кроме того, царская власть, забрав наши земли, теперь будет на нашей стороне. Нас должны поддержать и другие роды. Мы — народ отчаянный, а один отчаянный выстоит против десяти робких. Я, как хорек, готов вцепиться в горло обидчика!
Бий разговорился. Он то веселил, то печалил своих спутников, и, когда лениво поднимал длинные ресницы, глаза его, казалось, пронизывали слушателей насквозь. О таких, как Махамбетше, в народе говорят: под ноги суется, а в руки не дается. Он и мертвый из петли вывернется.
— У меня нет ничего на свете дороже моего гнедого, — говорил он. — Я его подарю Джунусу. Кроме того, сосватаю одну из его дочерей за своего Шайхы. Тогда, пожалуй, утихомирится, наберет воды в рот. Но, увы, будет втихомолку сосать нашу кровь, как вампир.
